резню ее жителей. Ничто не было пощажено – ни светское, ни священное, ни дома, ни храмы. Каракалла, не довольствуясь этими злодеяниями, окончательно добил несчастные остатки этого прежде столь богатого и многолюдного города новыми жестокостями. Он изгнал иностранцев, кроме торговцев; лишил александрийцев игр и зрелищ; упразднил сообщества ученых, которые содержались и получали жалование в Музее. Он разделил разные кварталы города стенами и башнями, чтобы прервать сообщение между ними.

Впрочем, это опустошение оказалось лишь временным бедствием. Каракалла вскоре умер, и Александрия восстановилась собственными силами, вновь став вторым городом империи.

Примечательно, что этот жестокий враг александрийцев был первым из императоров, кто допустил их в римский сенат. До Севера у них даже не было своего сената в городе, а его сын разрешил им входить в сенат столицы. В другом месте я упоминал о Коране, первом из египтян, ставшем римским сенатором и консулом.

Каракалла прибыл в Александрию лишь для того, чтобы учинить там свою ужасную и коварную месть [примечание: имеется в виду резня, устроенная Каракаллой в Александрии в 215 г.], и не забывал о восточных завоеваниях и войне с парфянами, с которыми только что заключил мир. Чтобы найти повод для разрыва, он задумал потребовать у Артабана [примечание: Артабан IV – царь Парфии из династии Аршакидов] руки его дочери, рассчитывая на одно из двух: либо его предложение будет принято, и он приобретет права на империю Аршакидов; либо ему откажут, что станет оскорблением, за которое можно будет потребовать удовлетворения силой оружия. Этот брачный проект противоречил как римским, так и парфянским обычаям. Тем не менее, если верить Геродиану [примечание: греческий историк III в.], Артабан после некоторых колебаний дал свое согласие. Я без колебаний присоединяюсь к мнению г-на де Тилемона [примечание: французский историк XVII в.], предпочитающего свидетельство Диона [примечание: Кассий Дион, римский историк], который утверждает, что парфянский царь, разгадав честолюбивые и несправедливые замыслы Каракаллы, стойко отказался от союза, последствия которого казались ему крайне пагубными. Однако он проявил недостаточную осторожность и был застигнут врасплох Каракаллой, который, вернувшись в Антиохию и завершив все приготовления, внезапно оказался в состоянии вторгнуться во владения парфян.

Артабан не успел собрать войска, и римский император не встретил никакого сопротивления. Он опустошал сельские области, захватывал города, в том числе Арбелу [примечание: древний город на территории современного Ирака], прошел через Мидию, приблизился к царской столице и, как подлый враг, обрушил свою месть даже на мертвых. Он вскрыл гробницы Аршакидов и развеял их прах по ветру.

Пока он хозяйничал на равнинах, парфяне, отступив за Тигр в горные районы, собирали силы и рассчитывали взять реванш в следующем году. Они не боялись ни императора, ни римских солдат: императора – потому что считали его хвастуном, лишенным подлинной отваги; солдат – потому что знали, что те изнежены роскошью и развращены безнаказанностью, которая делала их более опасными для союзников, чем для врагов.

Каракалла вернулся в Месопотамию, преисполненный ложной славы и выдавая себя за победителя парфян, которых даже не видел. В таком тоне он писал сенату и римскому народу, утверждая, что покорил весь Восток и заставил все земли за Евфратом признать его законы. Он был настолько лишен здравого смысла, что среди этих мнимых подвигов упомянул в письме ничтожный и жалкий эпизод: он хвастался, будто спустившийся с горы лев сражался на его стороне. Сенат прекрасно понимал, чего стоили завоевания их императора, ибо деяния правителей невозможно скрыть. Но страх позволял открывать рот лишь для лести, и Каракалле были назначены триумфальные почести и титул «Парфянский» [примечание: Parthicus – почетное прозвище, присваивавшееся за победы над парфянами].

Между тем, узнав о приготовлениях Артабана, Каракалла стал готовиться к продолжению войны. Но его опередила насильственная смерть – достойный плод его преступлений и тирании. Виновником его гибели стал Макрин, один из префектов претория [примечание: командующий преторианской гвардией], который навлек на себя его ненависть колкими и оскорбительными речами и, опасаясь неминуемой опасности, предпочел убить, чем погибнуть самому.

Марк Опеллий Макрин, которого мы будем называть просто Макрин, родился в Кесарии Мавританской [примечание: современный Алжир] в семье весьма низкого происхождения, так что после его возвышения его сравнивали с ослом, которого фортуна завела во дворец. По-видимому, он был мавром по происхождению, и доказательством этому служила проколотая ухо – обычай этого народа. Путь, который он избрал, чтобы вырваться из ничтожества, уготованного ему рождением, было изучение законов. Он не стал выдающимся юристом, но приобрел репутацию справедливого и честного человека, что ценилось выше учености. Ему приписывают несколько стихов, которые не приносят ему чести как поэту. Пройдя через различные незначительные должности, он занялся адвокатурой и, защищая друга Плавтиана при Севере [примечание: Септимий Север, римский император (193—211)], был замечен и обласкан этим министром, который сделал его управляющим. Падение Плавтиана, казалось, разрушило зарождающиеся надежды Макрина и едва не погубило его. Лишь заступничество Фабия Цилона спасло ему жизнь, но не избавило от изгнания. Макрин был отправлен в Африку и, находясь в немилости, избежал нищеты, совмещая профессии ритора, адвоката и юрисконсульта. Однако со временем он добился возвращения, и Север назначил его ответственным за императорскую почту на Фламиниевой дороге. Каракалла даровал ему золотое кольцо и звание римского всадника; он последовательно стал управляющим частью императорских владений, адвокатом фиска [примечание: казначейства] и, наконец, достиг должности префекта претория – самой влиятельной и престижной в империи. Без сомнения, его низкое происхождение сыграло ему на руку при таком императоре, как Каракалла, который, будучи подозрительным и завистливым, опасался сочетания власти и знатного происхождения. Дион свидетельствует, что, исполняя важные обязанности префекта претория (в то время эта должность совмещала гражданскую и военную власть), Макрин вел себя как человек чести и проявлял рвение в отправлении правосудия – по крайней мере, в тех делах, которые решал самостоятельно.

Его должность обязывала сопровождать императора в походах, и поскольку он больше держал в руках перо, чем меч, он постоянно становился мишенью для насмешек Каракаллы, который называл его трусом и слабаком и гораздо больше ценил своего коллегу по имени Адвент – человека необразованного и грубого, сохранившего в высоком звании повадки простого солдата. Макрин, напротив, любил хорошую кухню, носил дорогие одежды, чем неизбежно вызывал недовольство императора, который демонстративно довольствовался самой простой едой и одеждой. Каракалла ненавидел и презирал Макрина, часто угрожал ему смертью и старался ослабить его, удаляя его приближенных под предлогом более почетных назначений. Макрин понял, что ему грозит неминуемая гибель, если он сам не станет императором, и последний инцидент, поставивший его в крайне опасное положение, заставил его действовать без промедления.

Каракалла, вечно встревоженный, вечно опасающийся заговоров, не ограничивался для их раскрытия и предотвращения средствами человеческой предусмотрительности. Он прибегал ко всем видам гаданий: авгуриям, осмотру внутренностей жертвенных животных, колдовству и заклинаниям; и призывал к себе всех, кто практиковал эти лживые искусства – астрологов, прорицателей, магов. Однако и им он не слишком доверял – и в этом был менее всего неправ. Он подозревал, что их ответы, когда он консультировался с ними лично, могли быть продиктованы лестью; поэтому он поручил Флавию Матерниану, оставленному им в Риме во главе управления и пользовавшемуся его большим доверием, тайно проводить такие consultations и присылать ему результаты. Матерниан исполнил поручение; и либо из-за ненависти к Макрину и желания его погубить, либо потому, что префект претория недостаточно скрывал свои замыслы, – факт в том, что Матерниан написал императору, будто Макрин стремится к власти и что от него следует избавиться кратчайшим путем.

Это донесение, адресованное Каракалле, попало в руки Макрина. Дион и Геродиан по-разному описывают, как произошла эта роковая ошибка. Согласно Диону, во время