необходимо указать, что специфика психической деятельности даже самого «первобытного» человека по сравнению с психикой животного уже с самого начала совершенно не сводима к различиям в логическом, понятийном мышлении. Первобытный человек ведь не «абстрактно мыслит», не «относится» к действительности. Совершенно четко это сформулировал В.И. Ленин:

«Перед человеком сеть явлений природы. Инстинктивный человек, дикарь, не выделяет себя из природы. Сознательный человек выделяет…»[218].

Ср. также у Маркса известную мысль, что отношение человека к миру есть сначала

«отношение человека к его природным условиям производства… как к предпосылкам, данным вместе с его собственным существованием, – отношение к ним, как к природным предпосылкам его самого, образующим, так сказать, лишь его удлиненное тело. У человека, собственно говоря, нет отношения к своим условиям производства, а дело обстоит так, что он сам существует двояко: и субъективно в качестве самого себя, и объективно – в этих природных неорганических условиях своего существования»[219].

Разграничительную черту между поведением животного и деятельностью человека проводит не абстрактное мышление, хотя оно и является важнейшей особенностью человеческой психики.

«Сложная деятельность высших животных, подчиняющаяся естественным вещным связям и отношениям, превращается у человека в деятельность, подчиняющуюся связям и отношениям изначально общественным. Это и составляет ту непосредственную причину, благодаря которой возникает специфически человеческая форма отражения действительности – сознание человека… Вместе с рождением действия, этой главной „единицы“ деятельности человека, возникает и основная, общественная по своей природе „единица“ человеческой психики – разумный смысл для человека того, на что направлена его активность… Деятельность… отражается теперь в голове человека… как объективно-практическое отношение к нему субъекта»[220].

И лишь на определенной ступени

«человеческое познание, первоначально совершающееся в процессе трудовой орудийной деятельности, способно… переходить в подлинное мышление»[221].

Отсюда, между прочим, ясно наше отношение к дискуссии об «инстинктивном» или «сознательном» характере первобытного труда, в которой само противопоставление не вполне корректно в психологическом плане. Мышление не есть созерцание, результаты которого закрепляются в языковой форме. В самом общем смысле это – решение той или иной жизненной или теоретической задачи и в качестве такового может быть не только словесно-логическим, но и практическим. Более того:

«…Практическая деятельность, практика… является той предпосылкой, из которой вырастают правила и законы, которым подчиняется мышление человека»[222].

Наконец, предрассудком является идея, что

«мышление выражается (фиксируется, опредмечивается) только в виде речи»,

следует рассматривать его как

«реальный продуктивный процесс, выражающийся не только в движении слов, но и в изменении вещей»[223].

Иначе обстоит дело с сознанием человека. Оно – как специфическая форма психического отражения человеком действительности – необходимо предполагает языковую основу; язык является формой, носителем сознательного обобщения действительности и, опосредуя отношение человека к миру, делает возможным существование словесных значений только как факта сознания, только идеально. Но сознание, какую бы огромную роль оно ни играло у человека, не исчерпывает полностью его психической жизни, его отношений к действительности. И как раз психика первобытного человека более «непосредственна», более связана с его непосредственной практической деятельностью, чем у человека современного.

Итак, развитие психики первобытного человека не тождественно развитию его мышления, а развитие мышления, в свою очередь, не сводится к развитию осознания первобытным человеком действительности.

Но неверно и третье из приведенных выше положений. Дело в том, что развитие форм психического отражения не может быть сведено к однолинейному качественному совершенствованию форм отражения внешнего мира. Язык не просто замещает и закрепляет элементы чувственного опыта, как это кажется некоторым исследователям. Например, Б. Исмаилов пишет:

«Скачок от чувственного к рациональному при помощи слова заключается в том, что отвлекаемые и обобщаемые стороны чувственных вещей „отрываются“ от прочих их сторон и свойств, соединяются с чувственной материей слова и при помощи слова превращаются в нечувственную форму сознания – в понятие… Содержание чувственного образа, все более обобщаясь, не умещается в рамках наглядности и выходит из них»[224].

Легко видеть, что при таком подходе мы рассматриваем человека, во-первых, как существо par excellence созерцающее, пассивно впитывающее информацию из внешнего мира, из «среды». И, что особенно важно, человек выступает, во-вторых, как «голая индивидуальность», а не как общественный человек. Подобная позиция оказывается неожиданно близкой к концепции, распространенной в современной американской психологии и четко формулируемой Э. Леннебергом: «слова привешивают ярлычки» к познавательным процессам,

«понятия суть надстройки над физическими данными, они – способы упорядочения… сенсорных данных»[225].

Так ли это? – Бесспорно, не так. Язык революционизирует не только мышление, но и восприятие; между чувственным восприятием как таковым (у животных) и восприятием человека лежит пропасть, качественный скачок, перерыв постепенности. По известному выражению Энгельса, у человека к деятельности органов чувств присоединяется деятельность мышления. Восприятие есть перцептивная деятельность в определенной проблемной ситуации, использующая в числе других способов опосредования также и язык. Язык является как бы своеобразной призмой, через которую человек «видит» действительность (Л.С. Выготский называл это «удвоением»), проецируя на нее при помощи языка опыт общественной практики[226].

Но очевидно, что сам этот опыт может передаваться и усваиваться, может включаться в деятельность отражения лишь при посредстве процессов общения. Одним словом, без общения невозможно собственно человеческое познание и соответственно – «человеческое» взаимоотношение с действительностью, опирающееся, как мы уже отмечали ранее, на совершенно новый (по сравнению с животным) орудийный принцип, принцип социального опосредствования.

«Общественные отношения с их новым способом связи – речью выводят предков человека из круга непосредственной зависимости от биологических законов наследственности к основной форме их жизнедеятельности – трудовому процессу. Общественные отношения разрывали цепь, связывающую онтогенетическое развитие с филогенезом, поскольку передача способов приспособления к среде пошла мимо биологической связи между поколениями»[227].

Наиболее четкую формулировку относительно качественной специфики речевой деятельности человека как единства общения и обобщения мы находим у Л.С. Выготского[228].

4

Цитированное в начале статьи принципиально важное и само по себе бесспорное высказывание Ф. Энгельса о труде и речи как главных стимулах превращения обезьяньего мозга в человеческий породило у ряда ученых, занимающихся проблемами антропогенеза, несколько одностороннюю ориентацию на анализ лишь той новой нейрофизиологической специфики, которую мозг человека приобретает по сравнению с мозгом животного. Нет сомнения, что эта сторона вопроса крайне важна. Однако не менее существенна для правильной интерпретации глоттогенетического процесса и другая его сторона – именно то, что касается имевшихся уже у протантропов (и послуживших субстратом для