стекле окна, за которым медленно кружились редкие, ленивые снежинки — безмолвные свидетели надвигающейся бури. Пора было наряжаться, собирать на стол, зажигать свечи, вдыхать полной грудью волшебный, возвращающий в детство аромат праздника, но скандал, начавшийся с ерунды — с невынесенного мусора, с горы немытой посуды, с очередного пренебрежительного взгляда, — набирал обороты, словно снежный ком, катящийся с горы, сметая на своём пути любые робкие попытки примирения, любые намёки на «давай просто помолчим». Воздух становился густым, колючим, и каждый новый упрёк отравлял его сильнее, превращая едва возникшую праздничную магию в тяжёлое, удушающее марево.

На пике ссоры в ход пошли совсем запрещённые приёмы.

— Подарки тебе делаю, а ты! Недовольная всё, то не так, это не этак! — его голос сорвался на крик, вена на виске запульсировала. — Возьми да вынеси тот мусор, я что, диван неделями давлю, что ли? Я пашу как вол, чтоб у тебя всё было! А ты что?!

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и сам не понял, как сказал — самое страшное:

— Корова, блин, толстая! Да на тебя ж смотреть противно! — слова вырвались наружу, острые, как осколки разбитого бокала. — С тобой в люди стыдно выйти!

Он не это хотел сказать. Сорвалось с языка злое. Вырвалось наружу всё, что копилось месяцами — усталость от бесконечных больничных и врачей, раздражение от её постоянной апатии, тянущая тоска по той, прежней Насте, которая смеялась громко и заразительно. Но было поздно — слова уже прозвучали, раня по-живому.

Анастасия замерла на месте, будто её облили ледяной водой. Рука, только что поправлявшая салфетку на праздничном столе, так и застыла в воздухе. Она побледнела, и это молчаливое оцепенение было страшнее любых криков. Её глаза, ещё секунду назад полные горьких слёз, стали сухими и колючими, как январский иней. В них не осталось ничего — ни любви, ни обиды, только пустота и холодная решимость.

С ледяным спокойствием она подошла к столу, где лежал новенький, недавно распакованный телефон — тот самый, который он с таким глупым, мальчишеским удовольствием расхваливал полчаса назад, вручая подарок. Анастасия взяла его в руку, ощутила гладкий, бездушный пластик, подошла к окну, распахнула его — морозный воздух ворвался в комнату, заставляя шелестеть ёлочный «дождик», — и с размаху швырнула телефон в морозную бездну новогодней ночи. Стеклянная блестящая игрушка канула во тьму, словно её и не было.

«Да ты рехнулась совсем!» — хотел он крикнуть, но горло так свело от ярости, что вырвался лишь хриплый, звериный выдох. В глазах потемнело от бессильного гнева. Да какого чёрта ей ещё надо! Сама же просила, глазёнками стригла, когда рекламу эту дурацкую смотрела!

И вот теперь...

Я ей, что захотела, расстарался! Шабашку взял, все выходные через силу пахал, чтоб к празднику эту дурацкую железяку купить! А она!.. Вот же дура! В окно! В окно, блин, выкинула!

Не говоря ни слова, не глядя на жену, он рванул с места, на ходу натягивая на футболку первую попавшуюся куртку и всовывая босые ноги в разношёрстные тапки. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стеклянные ёлочные игрушки, и с полки упала фарфоровая статуэтка ангела.

И этот её вопрос… «А ты чего хочешь?» Да чего я, мелкий пацан, что ли, чтобы у мамки подарки выпрашивать? Сам всё, что надо, куплю. А денег-то этих… Денег-то где взять? Она по врачам да по врачам, год уже, анализы, процедуры... Всё съедает. И сама-то...

Он нёсся вниз, перепрыгивая через три ступеньки, спотыкаясь о собственные тапочки. В ушах стучала кровь, в висках пульсировало.

И сама-то вся какая-то серая стала, опухшая... Не от хорошей жизни, ясен пень, не от хорошей... И не говорит же ничего, всё клещами надо тянуть! Вес набрала, а аппетита нет, всё хандрит... И я-то, сволочь, последний подонок... «Корова толстая!»... Как я мог такое ляпнуть?!

Эта мысль вонзилась в сознание острее любого ножа, заставив его споткнуться на последнем лестничном марше. Но тут же её затмила новая волна ярости, уже направленная на самого себя. Он вылетел во двор, под хлёсткий ветер, с одной-единственной целью — найти эту чёртову звонилку, символ его заботы, которая в одно мгновение превратилась в символ всего того, что пошло не так.

Колючий снег бил в лицо, под ногами хрустел наст, а из окон соседей доносились смех и музыка — все праздновали, все были счастливы. Телефон, по редкому везению, угодил в сугроб. Пока Николай, дрожа от холода и адреналина, рылся в снегу, он услышал тихий, жалобный писк, доносящийся со стороны мусорных контейнеров.

И услышал это не только он...

Из-за вентиляционной решётки подвала, припорошенной снегом, за ним наблюдали три пары глаз — одни мерцали, как гнилушка, вторые были похожи на запёкшуюся смолу, а третьи светились тускло и жёлто. В этом самом подвале вот уже несколько лет проходили сеансы групповой терапии у необычного психолога Владимира Давыдовича. Правда, жильцы восьмого дома знали его как вполне обычного психолога — но они вообще многого не знали о реальной картине мира, так что их заблуждение было простительно.

— Интересно, — проскрипел Комок-Пыли-с-Присосками, шевеля ворсинками, — что он сделает? Владимир Давыдович говорил, что момент истины — это когда никто не видит.

— Чего тут делать-то, — проворчал Хозяин, поправляя отваливающийся кусок плесени на боку. — Человек — он и есть человек. Пнёт и пойдёт дальше. У них это в крови.

— А Владимир Давыдович говорит, что люди бывают разные, — возразила Тварь-с-Клыками, бережно придерживая свой самый длинный клык лапкой. — Надо дать шанс. А вдруг... чудо?

Они замерли в ожидании, готовые в любой миг высыпать из подвала и устроить предполагаемому обидчику такой отлуп, что позавидовал бы сам леший вместе с братцем и своими дрессированными болотными огнями в придачу. Хозяин уже потирал лапы в предвкушении — давно не было хорошей, праведной работы.

Николай, идя на звук, добрёл до мусорного бака. Писк усилился, стал совсем отчаянным. Плюнув, он нырнул прямиком в бак, кое-как подцепил и вытащил пакет. Когда развязал плотный чёрный полиэтилен, первое, что увидел, были чёрные бусинки-глазки. Крошечный щенок, нескольких недель от роду, тёплый, живой и беспомощный, непрестанно дрожал и плакал — горько, как всякий брошенный ребёнок.

Всё ещё ругаясь, но уже тихо и беззлобно, Николай затолкал щенка за пазуху, под куртку, сунул в карман найденный телефон и побрёл назад, глядя на светящееся окно своей квартиры.

Из подвала донёсся