меня шумит, и смеется, и живет, и мне хочется закричать, но я стою и молчу.

Потом.

Потом — это никогда. Я знаю. Все знают, что «давай потом» — это вежливое «отвали».

Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.

Автомат с кофе гудит рядом — ровно, монотонно, равнодушно.

Следующие три дня — одинаковые.

Я хожу в универ, сижу на парах, пишу конспекты. Ем в столовой — еда без вкуса, без аппетита, потому что Лиза заставляет. Возвращаюсь домой, закрываюсь в комнате, лежу на кровати. Телефон молчит.

Я больше не пишу им. После того разговора, после «давай потом» — я поняла. Нельзя бежать за людьми, которые не хотят чтобы ты их догнала…

Во вторник вижу Арса в коридоре — издалека, мельком. Он идет с какими-то ребятами, черная куртка, темные волосы зачесаны назад. Смотрит прямо перед собой. Я стою у стены, в трех метрах, и он проходит мимо — так близко, что я чувствую его парфюм, тот самый, от которого у меня каждый раз что-то переворачивалось внутри, — и не поворачивает головы.

Не замечает.

Или делает вид, что не замечает.

Второе — хуже. Намного хуже.

В среду он сидит через два ряда. Один, на краю. Тетрадь открыта, ручка в руках, лицо непроницаемое. Я сажусь на свое обычное место, в середине, и два часа чувствую его присутствие — как солнечный ожог, как что-то горячее на коже, от чего нельзя избавиться.

Один раз я оборачиваюсь.

Он смотрит.

Наши глаза встречаются — и это длится секунду, может, меньше, но в этой секунде я вижу столько всего, что дышать забываю. Злость. Обида. И что-то еще — что-то, от чего его скулы сжимаются, а пальцы до белых костяшек стискивают ручку.

Он отворачивается первым.

Я смотрю в свой конспект и понимаю, что последние двадцать минут писала на одной строчке поверх одних и тех же слов. Ручка продавила бумагу насквозь.

В четверг Лиза ловит меня после пар, утаскивает в кафе через дорогу — маленькое, душное, с запотевшими окнами и сладким запахом ванили. Усаживает за столик в углу, заказывает мне какао, себе — латте, и кладет ладони на стол.

— Рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— Ник, ты четвертый день ходишь как привидение. Ешь через раз. На парах сидишь с таким лицом, что даже Кузнецова спросила, все ли у тебя в порядке. Кузнецова, которой плевать вообще на все. Так что — рассказывай.

Я обхватываю чашку ладонями. Какао горячий, слишком сладкий, с пленкой молока на поверхности. Делаю глоток — и горло перехватывает, но не от температуры.

— У меня был фейковый аккаунт, — говорю тихо.

Лиза моргает.

— Ну… У многих он есть.

— Я с него следила за Арсом и Артемом. Задолго до того, как мы познакомились.

Пауза. Лиза берет свой стакан, отпивает, ставит обратно. Смотрит на меня.

— Окей…

— Я была подписана на них обоих. Смотрела сторис. Ничего такого… мне просто было… интересно

Она молчит.

— И в субботу ночью я случайно поставила лайк с фейка на фото Артема. И убрала. Но… они, кажется, нашли аккаунт… И с тех пор они оба меня избегают…

Лиза прикрывает глаза ладонью и тут же убирает. Смотрит на меня — не осуждающе, нет. С чем-то, похожим на грустную нежность.

— И они решили, что ты подстроила знакомство?

— Наверное. Я не знаю. Они не говорят. Они вообще — молчат.

— Оба?

— Оба.

Лиза откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

— Слушай… Я не буду говорить, что это ерунда, потому что это не ерунда. Со стороны это выглядит так себе, я понимаю. Но… Ник. Подписка и лайки — это не преступление. Половина мира так живет. Все за кем-то следят, все кого-то лайкают, все ведут вторые аккаунты. Это не значит, что ты что-то подстроила.

— Но они так думают.

— Потому что они — парни, и парни всегда сначала психуют, а потом думают. Дай им время.

Время.

Все говорят — дай время. Подожди. Не дави. Пройдет. Как будто время — это лекарство, которое лечит все.

Но я-то знаю, что время мне не поможет…

— Лиз, — говорю, и голос ломается, и я ненавижу себя за это. — Арс удалил всю нашу переписку. Все сообщения. Все фотки. Все. Как будто и не было.

Лиза замирает.

— Серьезно?

— Я открыла — и там пусто. Чисто. Знаешь, как бывает, когда заходишь в новый диалог с незнакомым человеком? Вот так.

Она тянется через стол, берет мою руку.

— Это он на эмоциях, Ник. Это не значит…

— Это значит, что ему было проще удалить меня, чем поговорить.

Молчание.

За окном кафе — обычный четверг. Люди идут по тротуару, машины стоят на светофоре, ветер гонит по асфальту желтый листок — один, одинокий, уже наполовину сухой. Обычный мир. Обычная жизнь. Мне двадцать лет, я сижу в кафе, пью какао, и у меня разбито сердце.

Какое банальное, глупое, детское горе.

Какое настоящее…

— Знаешь, что самое обидное? — говорю, не глядя на Лизу. — Я бы поняла, если бы они сказали: «Ника, это стремно. Ты следила за нами и это неприятно». Я бы поняла. Я бы извинилась. Я бы объяснила. Мы бы поговорили — как люди. Но они просто… замолчали. Отрезали. Решили все за меня. Даже не спросили.

Лиза сжимает мою руку.

— Может, они не знают, как спросить, — говорит тихо. — Может, им тоже плохо. Может, они сейчас сидят и думают то же самое.

— Вряд ли.

— Ты не знаешь.

— Арс прошел мимо меня вчера. В трех метрах. Даже не посмотрел.

— Или не смог посмотреть. Это разные вещи.

Я поднимаю глаза. Лиза смотрит серьезно, без своей обычной хитринки, без подколок.

— Ник, послушай. Я не защищаю их. То, что они делают — молчат, игнорят, удаляют переписку — это по-свински. Реально. Но… Я видела, как Арс на тебя смотрит. Видела. Ты не подделаешь такой взгляд. И Артем — Артем, который на базе нес тебе кофе — этот человек не просто так тебя выкинет из жизни. Они… переваривают. По-тупому, по-мужски, но переваривают.

— А если не переварят?

Она молчит. Потому что на этот вопрос нет ответа.

Дома мама встречает меня у двери — руки скрещены, взгляд рентгеновский.

— Вероника, сядь. Я говорила с тетей Олей. Она видела тебя у универа. С каким-то парнем.

Тетя Оля. Мамина подруга, которая работает в бухгалтерии через дорогу от нашего корпуса.

— Это одногруппник.

— Одногруппник, — повторяет мама, и в ее голосе — кислота. — Тот же одногруппник, который дал тебе кофту, которым от тебя