что-то про письмо — или, может, искал письмо. Что-то про корабль. Не знаю. Мне не следовало слушать.

Губы кривятся:

— Ты подслушивала?

Селки пожимает плечами, её нежные руки разбирают волосы по спине:

— Не намеренно. У селки исключительный слух. Слова разносятся по такому большому дому.

— Я хотела бы знать…

Она наклоняется ближе, её дыхание касается моего лица:

— Возможно, эти вопросы лучше задать хозяину. Но я подозреваю, что Нефилим тоже многое слышит. Он менее предан, чем я. Мужчины — глупые существа. Такие строгие в своих убеждениях, даже когда они ведут их в противоположном от желаемой цели направлении.

Я вздыхаю:

— Ты снова говоришь загадками.

— Да, потому что вы задаёте правильные вопросы — а я хочу сохранить свою голову. Жаль, что вы ничего не помните. Это сделало бы весь процесс гораздо эффективнее.

— Я не та, кем ты меня считаешь, Пэал. Я не та женщина, о которой ты говорила раньше. Мы обсуждали это.

— Конечно, нет, госпожа. Вы — совершенно новая личность. Поэтому вы и не помните.

Я стискиваю зубы, — когда она натыкается на колтун, — потирая пальцами шершавый участок кожи на пальце.

— Что именно я должна помнить?

— Ещё один отличный вопрос для хозяина — или, возможно, для Нефилима, если он продолжит избегать вас.

Желудок словно падает к самым ступням, снова накатывает желание расплакаться:

— Значит, это из-за меня?

Она полусмеётся:

— Всё из-за вас. Как я уже сказала, мужчины — глупые создания. Хозяин, может, и могущественен… но он всё равно мужчина.

К моменту ужина, тепло солярия скрылось за яростной снежной круговертью, а Элрик так и не вернулся. Как я должна нормально выполнять свою работу, если его даже нет здесь? Это пустая трата времени — времени, которое я могла бы провести за рисованием… или просто сидя в домике.

Весь день я сверлила взглядом свою картину в его кабинете. Ту, что он снял со стены, — чтобы повесить мою за своим столом, — теперь валяется в углу, прислонённая к стене. Розовые и пурпурные завихрения моего заката так резко контрастируют с остальным убранством дома, что поначалу мне казалось это забавным, даже милым — что он повесил её там. Но сегодня ничего подобного я не ощущаю.

И всё же тревога точит меня изнутри. Что, если что-то случилось? Что, если он заблудился или пострадал? Может ли он пострадать?

Как глупо — беспокоиться о бессмертном мужчине.

Я ковыряю жареные овощи на тарелке — аппетита нет совсем. Мысли возвращаются к поездке в усадьбу этим утром… к вспышке огненно-оранжевого с чёрными кончиками, мелькнувшей между деревьями. Я гадала, увижу ли его снова. Возможно, это был его способ дать мне знать, что он рядом. Я не могу сердиться на это, пока понимаю…

— Молли.

Вилка вылетает из моей руки, с громким стуком ударяясь о тарелку, едва не опрокинув глинтвейн в бокале.

— Элрик! — выдыхаю я. Пристально вглядываюсь в него… он выглядит… — С тобой всё в порядке?

Его тёмные волосы беспорядочными волнами обрамляют точёные, резкие черты. Глаза полностью поглощены омутами черноты; чернильная сеть на шее достигает губ… выходит за их пределы, украшает высокие скулы обсидиановыми узорами. Он игнорирует мой вопрос:

— Прошу прощения за своё опоздание сегодня. Я не ожидал, что задержусь так надолго.

Где ты был? Ты питался? Ты ушёл, чтобы найти кого-то для пропитания? Тёмные прожилки на его коже намекают, что, возможно, нет. Хотя его голод зачастую неотличим от ярости.

Я пропускаю его слова мимо ушей, вновь обращая внимание на еду. Жду, что он присоединится ко мне, что прозвучит остроумная фраза, мягкая и вкрадчивая, что он коснётся меня рукой или одарит своей дьявольской усмешкой.

Он не двигается.

Так что и я остаюсь на месте — недовольство разгорается во мне, словно факел.

Неужели я настолько непривлекательна? Или моё время наконец пришло?

Возможно, он убьёт меня теперь, когда я перестала его развлекать.

— Syringa…

Я обрываю его:

— Я хочу вернуться в хижину. Буря усиливается, дорога итак будет неприятной.

— Ты можешь остаться здесь, если буря действительно сильна…

Из меня вырывается горький, неприятный смех — сама не знаю почему. Ничего не кажется даже отдалённо смешным. В груди бушуют обжигающие чувства, которым нет места.

— Я скорее лягу спать с лошадью.

— Молли… — рычит он — и это, без сомнения, предупреждение. Я чувствую это по тому, как подскакивает пульс, — ощущение, которое за последние месяцы я начала жаждать. Резко оборачиваюсь к нему, жду, ищу хоть что-то — любой знак, объясняющий, что я сделала не так, отчего он так внезапно переменился. Может, если я буду смотреть достаточно долго, я пойму, почему это так тревожит меня. Почему вернулись мои кошмары и почему так тяжело дышать?

Именно эта последняя мысль заставляет меня заметить его жуткую неподвижность. Он… не дышит. Я наблюдаю, как он едва заметно сдвигается, но грудь остаётся неподвижной, словно камень — если не считать движений, необходимых для речи.

— Очень хорошо. Нефилим сопроводит тебя…

Я резко встаю, стул с грохотом скользит по полу:

— А почему не ты?

— У меня работа…

— Работа… да, ты в последнее время очень занят. Думаю, мне лучше остаться в домике, пока не пройдёт буря. Возможно, мой долг почти погашен. Тебе стоит начать искать новый источник развлечения, — выплевываю я; гнев обжигает стенки груди, корсаж кажется слишком тесным. Я собираюсь пронестись мимо него.

Воздух вырывается из моих лёгких с всхлипом, когда его рука резко взлетает, дёргано и грубо хватая, одну из лент из воздуха. Одному Богу известно, что эта проклятая штука собиралась сделать.

— Как бы я ни восхищался твоими когтями, сегодня хороший день, чтобы держать их при себе, маленький человечек.

Впервые за несколько дней он уделяет мне всё своё безраздельное внимание — и это… ужасно опьяняет. Острая боль утраты терзает меня изнутри — но как можно потерять то, чего у тебя никогда не было?

Нельзя.

Он растворяет свои ленты, и я, задержав дыхание, продолжаю идти мимо. Я больше не хочу вдыхать его запах.

Нефилим ждёт в коридоре, когда я прохожу мимо. Его золотисто-бронзовые глаза мечут взгляд на Элрика, затем останавливаются на мне. Он склоняет голову, жестом предлагая мне идти первой. Когда в просторном коридоре раздаётся грохот, я едва вздрагиваю.

Буря неистовствует, и впервые с тех пор, как пошёл снег, я во всей полноте ощущаю неумолимую, жестокую сторону зимы. Её порывы ветра настолько сильны, что выхватывают тепло