Он говорил уверенно, чеканя каждую фразу, словно вбивал гвозди.

— Чтобы лекарство сработало, оно должно точно добраться до цели и связаться с нужным белком. Проблема в том, что WFOXO3A находится внутри ядра клетки. Значит, препарат должен преодолеть ядерную мембрану. А это уже совсем другой уровень сложности. Для этого молекуле требуется специальный транспортный белок с уникальным NLS-сигналом…

Слова сыпались одно за другим, тяжёлые, перегруженные терминами. Рейчел почувствовала, как в висках начинает пульсировать. Сергей снова вмешался, переводя это на человеческий язык.

— Обычно лекарству достаточно пройти через клеточную мембрану. Но здесь есть ещё одна преграда — ядерная оболочка. Представь, что тебе нужно пройти не одну дверь, а сразу две, причём вторая открывается только по особому пропуску.

Чтобы попасть внутрь ядра, молекуле нужно протиснуться через узкий проход — ядерный поровый комплекс. Без этого «пропуска» дорога закрыта. Но и это было лишь началом.

— Даже создать лекарство, способное связаться с WFOXO3A, почти нереально, — продолжил профессор. — Этот белок слишком тонкий и плоский. У него практически нет активных участков, за которые могла бы зацепиться молекула.

Сергей добавил, не повышая голоса:

— Обычно у белков есть углубления, карманы — как замок под ключ. Лекарство входит туда и фиксируется. А WFOXO3A гладкий, словно отполированный камень. Зацепиться не за что.

Профессор мрачно усмехнулся.

— И снова — дело не в сложности. Это невозможно. Даже если забыть о связывании, молекулы крупнее сорока килодальтон физически не проходят через ядерную мембрану. А любое эффективное лекарство неизбежно становится больше этого размера. Сделаешь его маленьким — оно бесполезно. Сделаешь рабочим — оно не пройдёт внутрь. Совместить оба условия… практически нереально.

Он замолчал, будто поставил жирную точку. Но Сергей лишь спокойно кивнул, словно услышал ожидаемое.

— Хорошо понимаю. Пожалуйста, продолжайте.

Профессор нахмурился ещё сильнее. Его раздражало это спокойствие. Слово «невозможно» будто не имело для Сергея никакого веса. Он уже собирался оборвать разговор, но вовремя вспомнил, кто сидит перед ним — главный благотворитель больницы. И с усилием продолжил.

— И это ещё не всё. Нельзя просто взять и активировать WFOXO3A без ограничений. Этот белок запускает апоптоз — самоубийство клетки. Для раковых или старых клеток это благо. Но если он затронет здоровые…

В воздухе повисла тяжёлая пауза. Рейчел представила, как живые, нормальные клетки начинают погибать одна за другой.

— Это будет не лекарство, а яд, — жёстко сказал профессор. — Поэтому WFOXO3A нельзя включать насильно и навсегда. Его активность должна строго регулироваться — включаться и выключаться в нужный момент. Но чем тоньше настройка, тем сложнее структура молекулы. А чем сложнее молекула — тем меньше шансов, что она вообще проникнет в ядро.

Он развёл руками, подводя итог.

— Теперь вы понимаете? Даже если создать препарат, отвечающий всем этим требованиям, доставить его к цели невозможно. Именно поэтому и говорю — это невозможно.

Слова легли тяжёлым грузом. Холодная, безжалостная логика. Рейчел почувствовала, как внутри всё опускается.

— Такова наука.

Только что ей казалось, что выход найден, и вот перед ней выросла стена — гладкая, отвесная, непреодолимая. Ни силой, ни умом, ни упорством её не взять. С научной, физической, химической точки зрения — «невозможно».

Рейчел опустила голову, пытаясь справиться с накатившей тоской. Затем всё же посмотрела на Сергея. Как он воспримет это?

И тут…

— … ?

Её поразило выражение его лица. Ни тени разочарования. Ни капли отчаяния. Он был спокоен — даже спокойнее, чем раньше. Более того, уголки его губ медленно приподнимались.

Сергей Платонов неторопливо заговорил:

— И это всё, что нам мешает?

Глава 9

— Что значит — это всё…?

Профессор уставился на Сергея Платонова так, словно перед ним сидел человек, внезапно усомнившийся в законах физики. Он только что, с расстановкой, слой за слоем, разобрал каждое препятствие, разложил проблему на составные части, показал тупик со всех сторон. А в ответ услышал спокойный, почти ленивый вопрос — будто речь шла о мелкой формальности.

Словно всё сказанное им было не приговором, а всего лишь списком дел, где нужно поставить галочки.

— Вы хотите что-то ещё добавить? — наконец выдавил профессор, с усилием возвращая себе самообладание.

Потом он прищурился и спросил жёстче:

— Вы вообще поняли всё, что я только что объяснил?

— Да. Всё услышал хорошо, — спокойно ответил Сергей.

— Нет, вы ничего не поняли, — профессор повысил голос, и в кабинете звякнула стеклянная колба от резкого движения руки. — Я говорю вам о задаче, которую современная наука не в состоянии решить. Это невозможно.

Сергей лишь слегка улыбнулся, почти незаметно, будто уголком губ.

— Если речь идёт о технологических ограничениях, решение очевидно. Технологии всегда движутся со скоростью капитала.

Смысл был предельно ясен — он собирался решить это деньгами.

Профессор раздражённо мотнул головой.

— Нет, вы правда не понимаете. Это не та проблема, которую можно залить финансированием!

И всё же Сергей ответил без паузы, без тени сомнения:

— В мире не существует таких проблем. Если деньги не решают задачу, значит, их просто недостаточно.

Фраза была настолько в его стиле, что Рейчел почти физически ощутила знакомое тепло где-то под рёбрами. Профессор побагровел, на его лбу проступили вены, а у неё самой губы невольно дрогнули в слабой улыбке.

Слишком знакомая сцена. Чёткое, острое чувство дежавю накрыло её, как мягкая волна.

— Ах да… он всегда был таким, — мелькнуло у неё в голове.

Она вспомнила тот самый день, когда впервые поехала с Сергеем в Филадельфию. Вспомнила Дэвида, разговоры в душных коридорах больницы, лица пациентов с болезнью Каслмана, их усталые глаза и сдавленный голос отчаяния. Тогда Сергей сказал ровно то же самое.

— Я решу эту проблему деньгами.

Тогда ей это показалось самоуверенностью. Почти безумием.

А теперь сомневаться в этих словах было смешно.

За два с половиной года Сергей Платонов доказал всё делом. Не обещаниями, не громкими речами — поступками. Он раз за разом ломал стены, которые другие объявляли неприступными, проходил там, где наука разводила руками, и ни разу не оступился. Именно благодаря ему Дэвид и Рейчел могли думать не о грантах и счетах, а о людях.

Он всегда шёл впереди, расчищая путь так быстро, что остальные даже не успевали заметить преграды — до того, как они исчезали.

«Для Шона этот момент ничем не отличается от предыдущих», — подумала Рейчел, чувствуя, как внутри