убийства, похоже, мало что могут рассказать нам о долгосрочной структурной последовательности попыток колонизаторов-поселенцев ликвидировать коренные общества. В отличие от Холокоста, который был характерен для нацизма, а не для Германии как таковой (которая была далеко не единственным и даже исторически не самым антисемитским обществом в Европе), поселенческий колониализм относительно невосприимчив к смене режима. Геноцид американских индейцев или аборигенов в Австралии не зависел от результатов выборов. Так почему бы не выделить особый вид геноцида – например, этимологически точный «индигеноцид» Рэймонда Эванса и Билла Торпа[427] или один из гибридных вариантов геноцидов («культурный геноцид», «этноцид», «политицид» и т. д.)[428], которые были предложены? Кажущаяся непреодолимой проблема с квалифицированными геноцидами заключается в том, что, защищаясь, они угрожают свести на нет сами себя. Они никогда не воспринимаются как подлинные, так же как покровительственно дефисированные (неполноценные) этносы не бывают полностью австралийскими или полностью американскими. Помимо этой категориальной проблемы, существует историческая основа для относительного уменьшения масштабов квалифицированных геноцидов. Этой основой, конечно же, является Холокост – непарадигматическая парадигма, которая, будучи неотъемлемым примером, никогда не может быть просто примером. Пристальное внимание к Холокосту, который всегда является безусловным референтом квалифицированных геноцидов, может лишь ущемлять интересы коренных народов, поскольку дискурсивно укрепляет представление об изначальной неполноценности незападного мира. Более того, если Холокост оправдывает антисемитские западные страны, не выступавшие на стороне нацистов, то они же ничего не выигрывают от своей ответственности за колониальные геноциды. Таким образом, как с исторической, так и с категориальной точки зрения гибридные концепции геноцида обесценивают процесс уничтожения коренных народов. Анализ же логики устранения не сталкивается с подобными проблемами, поскольку в специфическом контексте поселенческого колониализма она основана на захвате – получении и удержании – территории[429]. Такая логика, конечно, требует устранения владельцев территории, но не предписывает конкретных методов. В этом смысле она является более широкой категорией, чем геноцид. Например, стиль романтического стереотипизирования, который я назвал «репрессивной аутентичностью» и который является характерной чертой поселенческо-колониального дискурса во многих странах, сам по себе не является геноцидом, хотя он исключает большое количество эмпирических туземцев из официальных подсчетов и как таковой часто сопутствует геноцидной практике[430]. Действительно, в зависимости от исторической конъюнктуры ассимиляция может быть более эффективным способом ликвидации, чем прямое истребление, поскольку она не влечет за собой столь разрушительного посягательства на верховенство закона, которое идеологически является центральным элементом сплоченности поселенческого общества[431]. Когда вторжение признают структурой, а не событием, его история не прекращается (или, более того, становится относительно тривиальной) после завершения фронтирного насилия. Напротив, изложение этой истории включает в себя описание преемственности, разрывов, корректировок и отступлений, в результате которых логика, изначально лежавшая в основе фронтирного насилия, трансформируется в различные формы, дискурсы и институциональные образования по мере того, как она ложится в основу исторического развития и усложнения поселенческого общества. Это не иерархическая процедура.

Несмотря на эти и другие преимущества, которые, как кажется, предлагает мой термин, в итоге я не могу обойти спасительное предостережение Роберта Геллати и Бена Кирнана о том, что фальсификация определения геноцида может привести к тому, что некоторые его жертвы будут признаны не имеющими права на возмещение ущерба[432]. В конце концов, как показал недавний опыт Австралии, нет недостатка во влиятельных деятелях культуры, которые готовы отрицать, искажать и замалчивать информацию по этому вопросу[433]. Таким образом, возникает проблема, как сохранить специфику колониализма поселенцев, не преуменьшая его влияния, прибегая к квалифицированному геноциду. Я предлагаю для выражения геноцидного аспекта колониализма поселенцев использовать термин «структурный геноцид», который позволяет избежать вопросов о степени (и, следовательно, об иерархии жертв), возникающих при квалифицированном геноциде, сохраняя при этом структурную идентификацию колониализма поселенцев (он также допускает ведьм, уничтожение которых, как показал Чарльз Зика, было тесно связано с сопутствующим трансатлантическим уничтожением коренных американцев[434]). Учитывая историческую перспективу структурного геноцида, мы можем признать, что он скорее находится в забвении (как это, к счастью, происходит в современной Австралии), чем является вещью прошлого – то есть нам следует остерегаться повторения того, что Мозес называет «моментами геноцида» (например, социальные работники продолжают забирать детей аборигенов в непропорционально большом количестве[435]). Фокусировка на структурном геноциде также позволяет нам оценить некоторые конкретные эмпирические связи между перемещением, массовыми убийствами и биокультурной ассимиляцией. Например, там, где не остается места для перемещения (как это произошло при разрушении фронтира в США и Австралии или после победы советских войск на восточном фронте нацистской Германии), массовые убийства или ассимиляция становятся единственными доступными вариантами устранения. В таких обстоятельствах обращение к массовым убийствам может отражать провозглашенную неассимилируемость группы-жертвы, как в случае с евреями по отношению к «арийской» расе[436]. Соответственно, программы ассимиляции содержат идеологические требования колониальных обществ поселенцев, для которых характерно ссылаться на прогресс коренного населения, чтобы утвердить свои эгалитарные полномочия перед потенциально расколотыми группами иммигрантов[437].

Однако исчезновение фронтира не было локальным явлением. Как убедительно показали Дж. А. Хобсон и вслед за ним В. И. Ленин, империализм был центральным элементом экспансии промышленного капитализма[438]. Как только пространство для дальнейшей колонизации неевропейского мира было фактически исчерпано, расширенная вселенная европейского империализма повернулась лицом к самой себе, доведя борьбу за существующие имперские владения до мировой войны. Как ни упрощенно (хотя от этого не становящееся неточным) это обобщение, для наших целей оно достаточно, чтобы подчеркнуть, что важным моментом в отношении поселенческого колониализма и геноцида является то, что из Первой мировой войны Германия вышла фактически лишенной заморских имперских владений. Как отмечает ряд ученых, стремление получить немецкое жизненное пространство (Lebensraum) в западной Польше, включавшее очистку этого региона от еврейского, славянского и другого предположительно негерманского населения, проявило многие характерные черты колониализма поселенцев, в частности массовые убийства, выселения (пока этому не воспрепятствовали Советы) и ассимиляцию поляков, якобы похожих на арийцев[439]. Важно отметить, что здесь не было речи о территориальном разделении. Ничто из того, что я говорил о колониализме поселенцев, не требует наличия пространственного разрыва (или «голубой воды») между метрополией и колонией[440]. Колонизация поселенцами происходит и продолжается до тех пор, пока население стремится заменить другое население в своем обитании, независимо от того, откуда пришло колонизирующее население.

Как же все это может помочь предсказать и предотвратить геноцид?

Индикаторы

Прежде всего он показывает нам, что колониализм поселенцев – это индикатор. Как бы неприятно это ни было (если говорить как член поселенческого общества), у этой концепции есть положительный аспект, который вытекает