руки, липкие от растертого чабреца и пота, о какую-то жесткую тряпку. С печи доносился влажный, тяжелый сип — Мишка дышал, но каждый вдох давался ему с боем.

Хозяин избы, кряжистый мужик лет пятидесяти, переминался с ноги на ногу у порога. Он то и дело косился на лежанку с тем суеверным страхом, с каким люди смотрят на покойника, который по недоразумению еще дышит в их доме. Мужик нервно почесал всклокоченную бороду, оставляя на коже сажные разводы.

— Травница у нас была, бабка Марфа, — неохотно выдавил он, глядя в пол. — Да только преставилась она в прошлую зиму. Знатная была старуха, любую хворь отводила.

— А кроме неё? — я бросил тряпку на край стола. — Мне нужен тот, кто в корнях и вытяжках понимает, а не просто шептуха.

Мужик затравленно переглянулся с женой. Женщина жалась в самом темном углу у лохани с водой, прикрывая собой младших детей, и старалась даже не дышать в нашу сторону.

— Кроме неё… — мужик понизил голос, словно боялся, что его услышат на улице. — Разве что батюшка наш, отец Панкрат. Он и службы ведёт, и кости правит, и в травах посильнее любой бабки будет. К нему со всей округи едут, когда припечет так, что хоть в петлю лезь.

— Где искать?

— На холме, при церкви его келья, — хозяин замялся, жуя губу. — Только человек он крутого нрава. С норовом. Если ему что не по нутру придется — так отбреет и за порог выставит. И не посмотрит, что вы бояре да с железом.

Я коротко кивнул. Тяжелый характер местного попа меня сейчас волновал меньше всего. Я повернулся к дружинникам воеводы, которые неуютно подпирали косяк в тесной горнице.

— Степан, Иван. Глаз с пацана не спускать. Воду горячую в плошке менять постоянно, чтобы пар шел. Если губы начнут синеть — поить моим отваром. Строго по одной капле с пальца, поняли? Вольете больше — у него сердце встанет.

Дружинники хмуро кивнули. Я подобрал свой плащ.

— Ярик, пошли глянем на этого попа.

Стражник отвалил тяжелую, подбитую войлоком дверь, и мы шагнули в сени, а оттуда — во двор.

Мороз с ходу впился в распаренное лицо, замораживая пот на лбу, но после удушливой духоты крестьянской избы, насквозь пропитанной запахом болезни и прелой овчины, ледяной воздух показался сладким. Я глубоко, с жадностью вдохнул, чувствуя, как холод обжигает легкие и прочищает гудящую голову. Раненое плечо тут же заныло на морозе.

Мы двинулись по утоптанной тропе вверх.

— Думаешь, поможет этот батюшка? — Ярослав шагал рядом. Снег под его тяжелыми сапогами скрипел резко и громко, разносясь по всей замерзшей деревне.

Я натянул воротник повыше, прячась от режущего ветра.

— Увидим. Мне плевать на его норов. Главное, чтобы нашлись нужные запасы и место для работы.

Церковь стояла на невысоком, продуваемом всеми ветрами холме. Старая, потемневшая от времени и непогоды, она была срублена на совесть — из толстых, в обхват, бревен. Рядом, словно вросшая в промерзлую землю, жалась основательная келья. Из закопченной трубы в серое небо тянулся жидкий дымок. От всего этого места веяло таким вековым, глухим спокойствием, что скрип наших шагов и лязг Яриковой перевязи казались здесь святотатством.

Я поднялся на обледенелое крыльцо и тяжело, кулаком, грохнул в дубовую дверь.

Изнутри не просто ответили — там бухнули такие шаги, будто проснулся хозяин леса. Лязгнул кованый засов, створка со скрипом подалась, и на пороге выросла настоящая гора. Отец Панкрат оказался здоровенным мужиком с косой саженью в плечах и густой, тронутой сединой бородой, спадающей на самую грудь. Выцветшая, заштопанная ряса сидела на его широкой фигуре так плотно, словно под ней скрывалась кольчуга. И взгляд… Цепкий, давящий. Не было в нем никакого христианского смирения — так смотрят бывалые сотники, прикидывая, куда бить, если разговор пойдет не туда.

Он молча окинул нас с ног до головы, мазнул колючими глазами по богатому мечу Ярослава и надолго задержал взгляд на моем чекане.

— Чего надо? — голос у него оказался под стать фигуре. Рокочущий бас, от которого, казалось, мелко завибрировали доски под ногами.

— Отец Панкрат? Я Александр Веверин. Нам помощь нужна, отче.

Я ждал, что он хотя бы моргнет при виде расшитого боярского тулупа Ярика, но священнику было глубоко плевать на наши титулы. Он коротко хмыкнул и молча посторонился, заполняя собой половину проема.

— Заходите, раз пришли. Только снег в сенях отбейте, нечего мне тут лужи разводить.

В небольшой келье было натоплено так, что с мороза перехватило дыхание. Воздух стоял спертый, пропитанный до самых брёвен запахами церковного ладана, топленого пчелиного воска и удушливой горечью сушеной полыни. Вдоль стен в идеальном порядке тянулись полки, плотно заставленные пузатыми глиняными горшками, берестяными туесками и холщовыми мешочками.

— Выкладывайте, — Панкрат даже не предложил нам сесть. Он остался стоять посреди комнаты, скрестив руки на необъятной груди. — С чем пожаловали?

— У нас мальчишка в деревне умирает, — я не стал ходить вокруг да около, выдавая сухую медицинскую сводку. — Девять лет. Запущенная чахотка, легкие рваные, живого места нет. Лежит сейчас у Фрола в крайней избе.

Кустистые брови священника сошлись на переносице.

— Чахотка? И вы, ироды, его по такому морозу таскаете? Травы у меня есть, да только на такой стадии они что мертвому припарки. Тут не лечить, тут отпевать впору.

— Обычные отвары не возьмут, я знаю, — жестко кивнул я, выдерживая его взгляд. — Мне нужны не отвары, а сильные ингредиенты. Самые сильные, что у тебя есть.

Панкрат смерил меня подозрительным взглядом, в котором читалось явное сомнение в моем рассудке. Затем молча стянул с деревянного гвоздя старый, прожженный в нескольких местах тулуп и накинул на могучие плечи.

— Пошли. Сначала сам на него посмотрю. Лекарь выискался.

Обратно мы шли в гнетущем молчании, только ледяной ветер свистел в голых ветвях. Но стоило нам переступить порог фроловской избы, как этот свист сменился страшным, влажным клокотанием.

Мишка как раз зашелся в новом приступе. Спазм от моего эликсира начал отступать, возвращая мальчишке способность чувствовать боль. Он выгнулся на раскаленных кирпичах дугой, судорожно, со слепым животным ужасом ловя ртом спасительный воздух. Его худая грудная клетка ходила ходуном, издавая звук рвущегося пергамента.

А когда приступ наконец стих, и Мишка со стоном обмяк, побледневший Иван убрал от его рта грязный холщовый платок. На грубой