разорвать на клочки. Падая, он успел вывести острием кинжала стоп-знак в воздухе и повалился на пол — на обезвреженный, безрукий пол ангара. Перекатился через плечо, не выпуская ножа; ведьма мгновенно переместилась в пространстве несколько раз — исчезая в одном месте и появляясь в другом.

Она атаковала без остановки — будто колотила паровым молотом. Один пропущенный удар, и Мартин оказался бы сплющен в лепешку, разорван на части, обезглавлен, обескровлен; он метался по ангару, с трудом удерживая ее в поле зрения, блокируя атаку за атакой, с удивлением понимая, что она не устает — и ничего не чувствует, кроме деловитой озабоченности: ею движет желание убить, без удовольствия и без злобы, устранить, ликвидировать, прекратить существование Мартина, как чуждого, вредного, невозможного и опасного существа. Он защищался и ждал, понимая, что шанс будет ровно один.

И за секунду до своего шанса Мартин вспомнил бледное лицо Майи. Зря, напрасно, ох как зря ведьма сообщила ему, кто она такая.

х х х

— …Он дал мне понять, что, если я позвоню в службу «Чугайстер», я для него… будто умру. Я струсила и не позвонила. Ушла… и по дороге подумала: я же бросаю его на смерть. Там были чугайстеры, мне стоило только подойти… Но я опять струсила. Решила вернуться, подумала, я могу хотя бы побыть рядом, подстраховать его…

Клавдий Старж курил, бешено затягиваясь, глядя на Эгле сквозь дым, уносящийся в вытяжку. Он явно знал о нави все, и гораздо больше, чем Эгле. У него было такое лицо, будто Эгле его пытала — каждым словом. Она заторопилась:

— …Но когда я вернулась, навка уже стояла с пистолетом. Я с голыми руками… на эту навку… думала, теперь-то он вызовет чугайстеров… но он был невменяемый. Тогда я вышла на улицу и… позвонила. Эта навка больше никому не причинит вреда. Но… я теперь для Мартина злейший враг.

— Я ваш должник, — сказал Клавдий Старж таким голосом, что Эгле вздрогнула. — Запомните. Вас никто пальцем не тронет, даже если сейчас выяснится, что это вы убили двух инквизиторов в Однице.

— Я не убивала! — Эгле подпрыгнула в кресле.

— Но вы там были, да?

— Откуда вы… — Эгле снова закашлялась.

— Из контекста. — Он стряхнул пепел в мраморную пепельницу. — Догадался.

— Можно мне сигарету?

— С таким кашлем — нельзя… Рассказывайте!

х х х

Снежно-белым сугробом она валялась на бетонном полу ангара. Волосы расстелились ковром, кое-где в них блестели капли крови, будто гранаты на диадеме. Мартин не обманывал себя — она еще очнется. Чудо, что он ее вырубил на несколько секунд. Преимущество было на ее стороне, но раунд за Мартином.

Он остановился над старухой. Он одновременно видел ее в ее настоящем обличье и чуял — как догорающий очаг, в котором тлеют и дымят поленья. Одним ударом он мог сейчас ее прикончить.

Серебряное лезвие с оружейным клеймом блестело, как новое.

х х х

— Вы знаете, какой процент ведьм, согласившись на инициацию «из любопытства», успевают вовремя остановиться?!

— Не знаю. — Эгле отшатнулась, такой яростью от него хлестнуло. — Половина?

— Половина, — сказал он сквозь зубы. — Половина процента, одна ведьма из двухсот! Как можно так наплевательски относиться к своей жизни… и чужой?!

— Простите, — пробормотала Эгле. — Я теперь считаюсь… нелояльной?

— Еще раз — я ваш должник, — сказал он сухо.

— Я не оправдываюсь. — Голос Эгле дрогнул. — Но в тот момент я была… в сдвинутом… состоянии рассудка. Охреневшая, если проще.

— Понимаю. — Он кивнул. — Я хотел вам перезвонить. Но решил в кои-то веки не быть тираном и не лезть в чужую жизнь… Вру. Начались убийства инквизиторов в провинциях. Я стал думать о другом.

Эгле вытерла мокрый лоб. Лекарство действовало. Ей, по крайней мере, не становилось хуже.

— Ваш звонок ничего бы не изменил. Вы же не думаете, что я прямо вот так все рассказала бы?

— Что уж теперь гадать, — пробормотал он сквозь зубы, набирая номер телефона.

Ему никто не ответил, и он сказал вполголоса, на автоответчик:

— Мартин, перезвони мне, пожалуйста.

Он положил трубку.

— Человек, к которому явилась навка, иначе воспринимает реальность. Учитывая отношения Мартина и этой девочки — ответственность, привязанность, чувство вины… Очень, очень паршивый расклад, вы сказали «невменяемый» — Мартин таким и был.

— Но он меня когда-нибудь простит?!

Слово вылетело, как воробей, и Эгле тут же пожалела. Потому что Клавдий Старж молчал очень долго, казалось, несколько минут, хотя на самом деле секунды три.

— В любом случае нужно время. Истории с навками никогда не проходят бесследно, кто-то справляется с травмой, кто-то нет.

Он снова замолчал, думая о неприятном и страшном, играя желваками. Потом будто очнулся:

— Рассказывайте, что было дальше, пожалуйста.

х х х

Инквизиторская сирена заглушала рычание ведьмы, закованной в колодки, обложенной знаками, запертой в клетку. Пролетев через полгорода, воплем сирены расталкивая пробки, он за несколько минут добрался до Дворца Инквизиции, его машину встречали оперативники. Еще через две минуты Мартин обнаружил себя в подвале, с черным капюшоном на голове, напротив стационарных колодок, из которых на него смотрели полные ненависти старческие глаза:

— Я убила тебя, маленький ублюдок. Ты умираешь. То, что у тебя в руке, замучает тебя, ты будешь выть и кататься по полу…

Флаг-ведьмы часто лгут. Лжет ли эта — скоро выяснится.

— Продолжаем разговор. — Мартин мельком глянул на левую руку, наспех перетянутую бинтом. — Что я такое?

— Кусок дерьма, беспомощная дрянь, ходячая падаль…

Мартину снова привиделась Майя Короб, с ее испуганной улыбкой, с ее шелковым шейным платком.

— Отключите оперативную запись, — сказал Мартин, не повышая голоса. — Сейчас, чтобы я видел.

Красный огонек камеры под потолком погас. Техник не посмел ослушаться. В глазах ведьмы что-то изменилось, она смотрела на Мартина напряженно, почти со страхом.

— Кто инициировал девочку? — спросил он кротко.

Она молчала.

Не поднимаясь из-за стола, не делая ни движения, он дотянулся до ее нервных узлов. Ведьма задергалась и на секунду обмякла. Мартин вернул ее в сознание — силой:

— Кто?!

Ей некуда было деваться.

х х х

— Я могу нарисовать, — сказала Эгле. — У меня профессиональная зрительная память.

Клавдий нажал кнопку на столе:

— Принесите нам, пожалуйста, срочно… Эгле, вам что: карандаши, тушь? Краски?

— Карандаши нормально, — сказала Эгле. — Двадцать четыре цвета.

Она представила с некоторым злорадством, как все эти референты и устрашающие инквизиторы в черных плащах забегают сейчас по дворцу в поисках канцтоваров. Но коробку принесли через две минуты: двадцать четыре остро отточенных карандаша и чистый альбом для эскизов.

Она села у края огромного стола, разложила инструменты, прикинула композицию; память рук и глаз вдруг подсказала ей, что совсем недавно у нее