бы, что ладожский десятник вызвал сотника Станимира на Божий суд.

Толпа у ворот не поредела, но утратила воинственность, и когда вдалеке показался небольшой отряд, люди лишь тихо загудели, и их них больше не сыпались ни угрозы, ни проклятья. Словно повиновавшись немому приказу, они расступились, освободили для дружинников проход, и несколько раз Вячко ловил на себе одобрительные, воодушевленные взгляды. Люди были довольны тем, как все разрешилось. И потирали руки, предвкушая зрелище.

Проходя мимо, Стемид сплюнул несколько раз себе под ноги. Накануне они швыряли в терем головни, а нынче кто-то потянулся хлопнуть Вечеслава по плечо.

Когда они подошли к крыльцу, Стемид придержал Вячко за локоть и хмуро спросил.

— Ты, к слову, подумал, что станет с той, чью честь ты столь рьяно блюдешь, коли уступишь Станимиру?

Вечеслав вскинул на него взгляд.

— Не зыркай, не зыркай. Я-то, в отличие от тебя, сотника в деле видал. Тебе будет тяжко, — присовокупил он.

— Два раза не помирать, — отшутился Вячко, глаза у него при этом не улыбались.

Оскалившись, Стемид отпустил его, покачал головой и в два шага поднялся на крыльцо. Посмотрев ему вослед, десятник развернулся и обогнул терем с другой стороны, очутившись на заднем дворе, скрытым от чужих глаз. На душе было тяжко, муторно, и говорить ни с кем не хотелось.

Приближалось время утренней трапезы, и потому двор пустовал. Осмотревшись, Вячко примерился к здоровенной дубине, с которой упражнялись воины, чтобы рука привыкала к тяжести меча. Он взял ее и подошел к толстому деревянному столбу, возле которого отрабатывали замахи, и принялся раз за разом обрушивать на него палку.

Гулкие удары глушили всё прочее: шум мира, голос разума, упреки Стемида, даже память о том, как нахмурился княжич, когда встал рядом с ним против того, с кем его отец чаял наладить союз.

Глухо ухала палка по столбу, гул расходился по двору, а внутри только крепла горячая злость. Пот катил по вискам, рубаха прилипла к спине, став мокрой и тяжелой, в ушах звенело.

Когда силы стали уходить, он, наконец, остановился.

Стоял, опершись о дубину, весь в испарине, взмыленный, глухо дышал.

Вечеслав вскинул голову.

В паре шагов от него, не шелохнувшись, стояла Мстислава.

Стояла и смотрела.

... и сердце начала крутить чья-то невидимая рука.

— Тебе жизнь стала не мила, витязь? — спросила строго.

Светлые, льдистые глаза смотрели так же колюче, как в первую их встречу.

Вечеслав глядел на нее, будто в первый раз. Пот струился по вискам, грудь все еще тяжело вздымалась, но дыхание сбилось не от усталости, а от того, что слова застряли где-то под ребрами. Он хотел, но сам не знал, чего: ответить, усмехнуться, подойти ближе, протянуть руку... Вот и стоял, как деревянная колдобина и держал палку, словно щит.

От девки.

— Я тебя ни о чем таком не просила! — звонче произнесла Мстислава, задетая его молчанием. Голос ее едва заметно дрожал, словно вот-вот мог сорваться.

Вячко пожал плечами.

— А меня и не нужно было просить.

Мстислава резко хватанула ртом воздух, словно его слова были палкой, которые вышибли из ее весь дух.

Она не сразу нашлась с ответом. Ее губы дрогнули, будто она вот-вот скажет что-то — да так и не сказала. Молча отвела взгляд. Вечно она так: стояла крепко, будто из дуба выточена, но глаза выдавали все, что болело, бурлило внутри. Побелевшие пальцы стискивали край поневы с такой силой, что могли разорвать прочное полотнище.

— Я принесла достаточно бед и горя... Не хочу, чтобы из-за меня пострадал еще и ты!

— Ты погоди меня прежде времени хоронить, — Вячко усмехнулся. — Али мыслишь, не одолею сотника?

Мстислава подавилась собственным возмущением. Во все глаза она уставилась на Вечеслава, с губ которого не сходила кривая ухмылка.

— Тебе бы все насмешничать! — взвилась она. — Он хитер как лис! Он обвел вокруг пальца моего отца и еще многих! Он и твоего воеводу за нос водил! То-то мне до сих пор не верит, ведь Станимир так пригож, так хорош!

Десятник устыдился, что вздумал насмехаться, и с досадой взъерошил пятерней волосы на загривке. Сотник крепко ее обидел, очень крепко.

— Ему и Божий суд нипочем! — продолжала говорить Мстислава.

Глаза ее горели, но не злостью, а страхом.

— Может, меч отравой смажет. Может, исподтишка тебя ударит. Может, подговорит кого... и тебя стрелой ранят...

Она обхватила ладонями плечи и тяжело, тоскливо вздохнула. Желание храбриться слетело с Вячко, словно его и не было. Он неловко переступил с ноги на ногу, не ведая, что сказать, как подступиться.

— У Станимира нет чести, — произнесла Мстислава твердо и подняла на Вечеслава глаза. — Иначе бы... иначе бы он не сотворил... того, что сотворил... — голос ее под конец все же дрогнул и стал едва слышен, сделался тише шепота, тише шелеста травы.

Он невольно шагнул ближе, ловя ее слова.

— Он больше никогда тебя не обидит. Я выпущу ему кишки, — пообещал спокойно, даже буднично, словно говорили они о чем-то неважном.

Отшатнувшись, Мстислава вскинула взгляд. Дрогнув, ее глаза прищурились, и Вячко показалось, она посмотрела ему в самую душу. Слой за слоем отбрасывая все ненужное, лишнее, пустое, словно очищала луковку, она заглянула в его суть. А, осознав, поднесла ладони ко рту и, не веря, принялась качать головой.

— Ты... ты... — перешла на сбивчивый шепот, не владея ни собой, ни голосом.

Она дернулась назад, и Вечеслав шагнул к ней, поймал в кулак воздух, так и не посмев удержать за запястье.

— Мстислава, погоди... — вытолкнул глухо, через силу. — Послушай...

Но слова не шли. Он бы и рад вытянуть их, пусть и раскаленными щипцами, но не мог. Мог лишь сжимать да разжимать ладони и почти беспомощно глядеть на замершую в шаге от него девушку, надеясь, что за него скажут глаза.

Он хотел сказать больше. Хотел сказать, что сердце его крутит неведомая рука, что он и сам не понимает, как вышло, что все внутри клокочет, когда глядит на нее…

Мстислава молчала. Потом опустила руки и немного осела, как будто из нее вышел весь воздух. Неверными губами попробовала улыбнуться, но они только дрожали, не желая слушаться. Она прикусила нижнюю, и рука сама по себе вспорхнула, чтобы пригладить волосы, и замерла, коснувшись убруса.

И тогда губы все же искривила жесткая, холодная ухмылка. В последний раз качнув головой, Мстислава развернулась и бросилась бежать. Вячко только поглядел ей в спину и вздохнул, прикрыв глаза. Догонять ее он не стал.

Поединок должен был состояться на следующий день. Вечеслав мыслил, его