вперед мачеха, завязывая пояс на халате. И пояснила нехотя, глядя в сторону: – Мы ведь в твоей комнате спаленку себе спроворили, вот в чем дело. А зачем комнате пустовать, если ты в ней не живешь? Так вот и получилось, мы теперь там спим. А большая комната у нас вроде как гостиная, все как у приличных людей! Так что не обессудь, будете ночевать в гостиной. Там диван широко раскладывается, аккурат все втроем и поместитесь. Ты надолго приехала-то, нет?

– Не знаю. Может, и навсегда.

– Как это навсегда? Ты что говоришь такое? Куда тебя понесло-то, совсем, что ли, сбрендила? Из таких городских хором и сюда… Совсем ополоумела девка!

– Мне некогда отвечать на ваши вопросы, Людмила. Может, я действительно сбрендила и ополоумела, но это мое дело, да? Давайте так на берегу договоримся, чтобы без комментариев? Тем более сейчас, когда мне детей уложить надо.

– Так укладывай, кто тебе мешает? Костя сейчас диван в гостиной раскинет. Белье я принесу, подушки тоже.

– Хорошо, пока мы в гостиной переночуем, согласна. Но чтобы завтра моя комната была свободна! Потому что это моя комната! Вы же не станете мое право оспаривать?

– Да где уж… – недовольно махнула рукой мачеха. – Все вы только права свои знаете, а про обязанности даже вспоминать не хотите. Теперь все такие, молодые-то!

– И какие же у меня перед вами обязанности, интересно? – удивилась было она, но тут же и передумала спорить, махнула рукой. Не время сейчас. Какие споры могут быть ночью, тем более с этой женщиной?

А мачеха повернулась к отцу, скомандовала сердито:

– Ну что ты стоишь, как соляной столб? Иди диван в гостиной раскладывай! Я сейчас белье принесу, застелю.

Наконец все улеглись, стало тихо. Хотя и слышно, как мачеха что-то сердито выговаривает отцу в другой комнате. Мальчишки заснули сразу, засопели в подушки. Наверное, они и не поняли до конца, куда и зачем приехали. Когда устраивались в гостиной, стояли таращились на отца и Людмилу, будто видели их впервые. На ходу спали.

А к ней сон не шел. Лежала, закинув руки за голову, смотрела в потолок, думала свою горькую думу. Жалела себя. И ругала себя – зачем сорвалась, зачем сюда заявилась? Что и кому она этим доказала? Ведь надо самой себе признаться: решение уехать было спонтанным, принятым на эмоциях.

Что, что она тут будет делать? С мачехой каждый день скандалить? Жить с детьми в своей комнате, спать на раскладушке? Хорошо хоть деньги пока есть. А потом? Сидеть на шее у отца? Работу искать?

Конечно, она понимала, что не будет здесь жить. Что Женя обязательно за ней приедет. Но ведь тогда… Ведь тогда придется его прощать? Смириться с тем, что он ее обманывал? Ведь другого выхода у нее нет, по сути?

От этих вопросов становилось еще горше, еще жальче себя. И стыдно было, что она такая мать никудышная. Ну ладно, она сама сейчас в тихой истерике, взяла и сорвалась из дома… Но детям зачем такие испытания устроила? К дедушке они поехали, надо же! Не больно-то они дедушке и нужны! Дедушка и сам тут уже не хозяин, тут Люсенька всем командует! Черт бы побрал эту Люсеньку…

Все плакала и никак не могла остановиться и чувствовала, как стекают из уголков глаз теплые слезы и падают в подушку, и трудно уже дышать…

Уснула, когда запели за окном первые птицы. Но поспала совсем мало – разбудили голоса, доносящиеся из кухни. Подняла голову от подушки, глянула на детей. Спят крепко, и пушкой их не разбудишь. Но все-таки надо встать, выйти на кухню, попросить, чтобы отец и мачеха разговаривали тише.

Встала и вспомнила – она даже пижамы с собой не взяла. Но не выходить же на кухню в трусах! Пришлось натягивать джинсы и футболку, а что делать? Еще и в зеркало мельком взглянула, проходя на кухню по коридорчику. И не узнала себя – что за серое, осунувшееся лицо, что за круги под глазами? Страшилище…

– О, ты уже проснулась? – улыбнулся ей отец, нарезая на доске колбасу. – А мы тут с Люсенькой завтракаем. Нам тоже не спится, привыкли рано вставать. А ты бы спала еще! Или мы тебя разбудили?

– Да, разбудили. Говорите тише, пожалуйста. Дети еще спят.

– Хорошо, хорошо… Давай садись, позавтракай с нами! Кофе будешь? Люсенька только что сварила.

Она хотела отказаться, но запах кофе был таким настойчивым, что немедленно захотелось сделать хотя бы глоток. И произнесла задумчиво:

– Да, я кофе хочу.

– Да садись, садись, чего стоишь-то! – деловито предложила мачеха, подвигая к ней табурет. – Бутерброды вот бери, с колбасой, с маслом, с сыром…

– Спасибо. Я есть не хочу. Я кофе только выпью. А вы… Скоро на работу пойдете, наверное?

Отец и мачеха переглянулись озадаченно и оба повернулись к ней, и отец проговорил осторожно:

– Мы ж не работаем, доченька. Я на пенсии, а Люся уволилась недавно, у нее руки болят. Посиди-ка на кассе в «Пятерочке», когда народ идет и идет и ни одной минуты передохнуть нельзя! А еще Люсенька давно радикулитом страдает, так порой поясницу прихватывает, что никакого терпения нет. Вот и решили, что на отдых пора. Нам одной моей пенсии вполне хватает.

– Понятно. Извини, пап. Я просто так спросила.

– Да, сама видишь, жизнь у нас не сахар, – вздохнула мачеха, шумно отхлебывая из своей чашки. – Не то что у тебя, ты ж как сыр в масле катаешься! Все у тебя есть. И хоромы, и деньги, которые муж для тебя зарабатывает. И машина у вас такая дорогая, хорошая! Все тебе дадено, все позволено! Живи да радуйся!

– А я и радуюсь, – усмехнулась она, пожав плечами.

– Да где! – удивленно подняла брови мачеха. – К нам, что ли, приехала радоваться-то? За семь верст киселя хлебать? А мы тут все жданки прождали, ага. Думаем, когда ж Александра приедет к нам порадоваться?

– Люсенька, ну зачем ты так? – испуганно спросил отец. – Приехала, и слава богу, и хорошо…

– Да я разве против? – шумно вздохнула мачеха. – Да и кто меня шибко спрашивает, я ведь тут вроде как на птичьих правах. Вон Александра-то! Как только в дверь зашла, сразу мне об этом напомнила!

– Люсенька, не начинай, не надо. Зачем ссориться? Все же хорошо, – снова жалобно проговорил отец, скользя взглядом с ее лица своей ненаглядной Люсеньки на лицо Саши.

– Да я и не хочу ссориться, наоборот, я твоей дочке добра хочу. И совет могу дать, если надо!

– И какой же? – насмешливо