радости и малое сгодится. Да какое там кресло – не пойми что, хоть и с колесами. За двор на нем сам не уедешь, а кому охота возить беднягу – таких желающих тоже не каждый день сыщешь. Чужой не повезет, родному опостылело. Вот я и взялся его прогулять по питерским улицам. Осчастливил, возможно. Хотя, каюсь, был у меня и свой интерес в этом общении. Я с ним о том, о сем, присмотрелся к нему, да и задумался. Он ведь в глубоком детстве травмирован уже был, в младенчестве возможно, и ножки-то его… видели б вы эти ножки. Они каку мальца малого трехмесячного, да еще и кривенькие такие, бескровные, безжильные. И обувки никакой – зачем ему. Носочки какие-то рваные, пыльные и нестиранные надеты и натянуты на штанины дряхлых серых порточек, видать чтоб не спадали. Да все равно свисали они малость, ибо чересчур велики были, того, гляди, и потерять недолго. А еще ступни – это же, почитай, лотосовые ножки – гордость знатных китаянок. Слыхали может? Говорят, таких старушек еще можно встретить в Китае и поныне. Вот и у него… Так как же, думаю, такой исцелится – ноги что ли на глазах у всех начнут расти и выровняются за три секунды, встанет и пойдет? В общем, вернулся домой в отчаянии полном, в раздумьях и сомнениях. Мужичонку жалко – это одно, но и в замешательстве я оказался насчет замысла картины тоже. Представил, как ему Ильич говорит: встань и иди. И он встал, бедненький, и пошел на этих кривых, как крючочки, ножках своих по булыжникам, по ухабам нашим питерским. Вот какая история…

– Но вы говорите, что картина готова, что же вы решились изобразить?

– А то, что им хотелось, то и изобразил – придумал подходящий образ, и ноги как ноги пририсовал, даром что не ходячие. Да только я все-равно скоро напишу ту другую картину – свою, про исцеление-то это, пусть-ка он исцелится – тот мужичонка, которого я по Питеру катал, пускай на этих вот своих ноженьках детских так и пойдет по дорожке, как есть.

Князь вдруг резко остановился, замолчал и взглянул на Софи. О картинах он устал думать и говорить.

– Вы, Софья Александровна… вы действительно хотите… собираетесь… – нерешительно попытался он спросить и не смог продолжить.

– Собираюсь? Куда? О чем вы?

– Вы сказали, что выходите замуж… Догадываюсь, это конечно же Михаил Петрович, который всегда с вами рядом? Я угадал? Только ведь он, кажется, того… Простите, я не имею право ничего сказать, не мое это дело. Да любит ли он вас, уверены вы в нем?

– Вождь мой Ленин, о чем вы, откуда вы такое взяли?

– Разве вы только что… Я был уверен. Простите, если ошибаюсь, не надо было мне, зачем это я… Просто об этом уже поговаривали, о Михаиле Петровиче и вас. Вздор, наверно… – с обнадеживающими интонациями в голосе торопливо произнес князь.

– Мишель и я? Наденька Небесная, что вы говорите такое. Возможно он не равнодушен, да… Да у него какая-то глупая ревность, а не любовь. Бывает, видимо такое. Привык получать любые игрушки, и эту подавай. Нет, тут не любовь. Он ведь не здоров, вы знаете? Ведь только что он… он, кажется, даже сошел с ума, все это видели, зачем-то оскорбил меня, попытался обидеть. Хотя могу ли я обижаться на чье-то умопомрачение… Представьте он меня обвинил прилюдно в связи с этим вот существом, – с горькой усмешкой на лице кивнула на стену Софи.

Князь повернул голову и увидел, наконец, холст. Глаза Адольфа Ильича расширились, рот приоткрылся, он вскочил с места и ринулся к картине. Встреча с ней сильно взбудоражила его, он встал перед холстом, долго не мог оторваться, рассматривал каждую деталь, что-то шептал сам себе, какие-то слова, кивал головой. Софи, тоже немало удивленная этим событием, наблюдала за князем и не мешала ему. Она не знала, что нужно делать, как вести себя и ничего не понимала. Постепенно Адольф Ильич успокоился, на его лице даже появилась счастливая и довольная улыбка, глаза засветились радостью. Он повернулся к Софи, и тут его пронзила какая-то совершенно иная мысль, лицо снова стало серьезным, он что-то стал варить в своей голове. Через минуту складки на лбу его и на переносице расправились, будто он, наконец, решил что-то для себя, дошел до некой сути. Тотчас на его лице слегка обозначилась неожиданная иная – почти презрительная гримаса. Это окончательно озадачило Софи. Она все еще молчала и ждала, что Адольф Ильич что-то ей объяснит, но он вдруг как-то неуклюже заторопился, стал уходить, на ходу придумывая неубедительные причины спешки. Лишь перед дверью он вдруг остановился, повернулся к Софи и грустно сказал, путаясь в словах:

– Я понимаю, надо что-то сказать, объясниться… Беда моя в том, что я, Софья Александровна, возможно, чуть больше знаю, чем надобно было б знать. К сожалению, имел честь познакомиться с вашим истинным избранником… Теперь уж я понимаю, кто он. Так-то получилось случайно. Действительно, вовсе не Михаил Петрович осчастливен вами, а он – тот… Да-c. Теперь я и Мишеля понимаю, с чем отчасти связано это его душевное состояние. Вы говорите, он увидел это картину и?.. Кабы знал я, в чем дело, о ком речь идет, не стал бы ему рассказывать – тогда в театре… А теперь вот ведь как обернулось, оказывается. Впрочем Мишель, как мне показалось… Ведь с ним была эта его белокурая… И все же вы говорите, ревнует… Ну, в общем Ленин вам судья. Если бы я понял, то и не понадеялся бы… Прощайте, Софья Александровна, не поминайте лихом.

Еще на мгновение князь все же задержался.

– Пожалуй я на днях пришлю вам конверт с деньгами. Вы их верните вашему… жениху или кем он вам приходится. Тогда картина эта станет для вас моим свадебным подарком. А если ни о какой свадьбе и речи не идет, а просто вы… То есть, если у вас, – запутался князь, – иные отношения с этим человеком, то… В общем все-равно я их пришлю. На эти деньги пусть он закажет свой портрет у другого художника и подарит его вам, как того ему хотелось в самом начале. А этот… – кивнул на картину князь. – Это совсем другое… Это… Нет, что-то со мной не так, не то я вовсе хотел сказать, кто-то за язык меня потянул, не понимаю, зачем я все это вам… Ведь не об этом надо было. Теперь все прахом.