в Минске собрали сверхмощный мотор, тульские мастера установили пулемёт и пушку, поворонили броню и гравировали её золочёным узором из райских птиц, цветов и трав, на внутреннюю отделку пошла червлёная туркестанская кожа. Империя подарила самоходку министру войны на тридцатипятилетие. Дни напролёт, вместе с Клюквой, приёмный сын Отца Империи полосовал гусеницами окрестные поля и, на ходу сбивая из пушки вершины берёз, посылал адъютанта крепить на срезах тележные колёса – министр войны был великий воин. Пока он возился с Клюквой на тёплой броне, среди золотых трав, цветов и птиц, аисты успевали свить на колёсах гнёзда и рассыпчато трещали сверху клювами. Пресытясь ласками, генерал слезал со стального ложа и говорил для истории:

– Кто не добьётся своего в постели, тот нигде не добьётся ничего путного.

Впервые Клюква с восторгом делала то, к чему раньше её принуждали.

– Что это? – удивлялась она.

– Должно быть, это любовь, – отвечал генерал.

Однажды, когда в открытом для неё пограничье яви и кромешья Клюква вновь читала осмысленные знаки близких судеб, она с недоумением узнала, что пропись белоснежного героя теперь для неё неразличима: как будто под одной картинкой букваря возникли толкования на безупречно мёртвом языке – под остальными всё читалось ясно. Здесь Клюква заподозрила обман: природа по крупицам отбирала то, чем когда-то сама восполнила ничтожество её тела.

– Что это? – спрашивала она.

– Должно быть, это любовь, – улыбался генерал.

Министр войны привёз Клюкву в город, давно уже поселившийся в её мечтах. И она вошла в него хозяйкой. Город превозмог её воображение: он явился ей чудной кропотливой игрушкой, заключённой в благородный хрусталь, затеей хладного вдохновения нечеловеческого свойства, завораживающей проделкой вечности – внутри кристалла время было бесправно. Тогда Клюква ещё не догадывалась, что проблема империи – это проблема времени: история в империи должна остановиться… За двуцветными фасадами дворцов для любовников не оставалось тайн: они завтракали под стеклянными потолками ананасников, родящих столь обильно, что из ананасов приходилось делать вино, они обедали в малахитовых и мраморных залах под голоса и смычки артистов, чьи имена и титулы окружали шипящие превосходные степени, – там Клюква изучала сановные жизни на близость смерти, – в дубовых гостиных они кутили с секретными космонавтами и ночевали в спальнях императриц и княгинь. Министр войны был великий воин. Клюква плавилась от любви и нежности, глаза её текли вверх двумя золотыми струями и не возвращались, как молитвы мёртвому богу.

Дела империи не отпускали генерала. Чтобы иметь для встреч укромный уголок, он поселил свою невзрачную наложницу в маленьком особняке на Крестовском, который велел оборудовать под инсектарий. Ему нравились беспутные утехи среди жуков-оленей и голиафов, каштановых носорогов и торопливых жужелиц, махаонов маака, всплёскивающих крыльями из зелёного перламутра, и мадагаскарских ураний, словно он хотел обмануть своё зрение и восполнить красотой богомолов и палочников, медленных чернильных стрекоз и плавунцов, пожирающих рыбью мелюзгу, телесные несовершенства Клюквы.

Проводя дни и ночи в этом копошащемся, стрекочущем, трепещущем вертепе, заключённом в стеклянные цилиндры и кубы, Клюква впервые увидела, как муха моет средние лапы. Происходило это так: сначала муха вытягивала вперёд одну среднюю ногу и с механическим тщанием потирала её двумя передними, затем меняла её на другую. В это время муха висела на оставшихся трёх.

Воссоздавая жестокую гармонию природы, министр войны рассадил по всему дому в горшках, кадках и цветочных ящиках целую оранжерею хищных растений – жирянки и росолисты, ползучие непентесы и венерины мухоловки, росянки с потными ладошками и саррацении залили комнаты тяжёлым духом долгого пищеварения. Питомцев генерал кормил собственноручно. Хрустя фундуком в сахаре, он терпеливо предлагал зелёный лист гусенице какой-нибудь нимфалиды, а потом с любопытством стряхивал её в сиреневую пасть венериной мухоловки. Пасть захлопывалась, и плотоядная трава начинала медленно растворять сдавленную извивающуюся жертву желудочным соком. Таков был министр войны, наследующий Отцу Империи, – он мог читать газету на заседании правительства, мог из общевойсковых учений устроить весёлый маскарад, мог по прихоти сделать женщину счастливой, но он не закрывал глаза на печальный театр земного бытия.

Прошёл год, и шифрованные вести о способности Клюквы безошибочно чуять смерть проникли в уши Москвы. Самолёт непревзойдённых боевых и маневренных качеств, подаренный счастливой страной министру войны в день усыновления, доставил любовников на подмосковный аэродром. Отец Империи принял их без чинов, по-домашнему – на коврах восточной гостиной, похожей на опийную курильню, в цветном свете узорчатых витражей, среди инкрустированных дорогим деревом стен, каждений драгоценных ароматов, резных колонн и шёлковых подушек. На подносах светились идеальные, как восковые муляжи, фрукты. Клюква взглянула на Отца Империи и, не умея скрыть отвращение, содрогнулась: покрытая копошащимися мухами кожа лопалась и отслаивалась на его лице, из провалов рта, ушей и глазниц ползли наружу черви и глянцевые чёрные жуки с подвижными брюшками, по голенищам сафьяновых сапог стекала зловонная чёрно-зелёная жижа. Державой правил мертвец.

Отец Империи считал, что любовь народа покоится на мере и дисциплине знания – нельзя беспечно смешивать понятие «вечный» с понятием «мёртвый», от вольностей таких мир трескается, переполняясь начинкой хрупкой и сыпучей. Ночью Клюкву живьём и навсегда замуровали в Кремлёвскую стену. Она не роптала, ей было плевать на человека, обманувшего законы естества, исхитрившегося оставить свой труп властвовать над живыми, но она не могла понять, почему за неё не вступился его сын. «Как же так?..» – шептала она, и из глаз её сыпался жемчуг.

С рассветом Клюква выбралась из стены при помощи дивного совка, не признающего власть камня. На пустынной Красной площади, с безотчётным значением – под дланью Минина, её ждал адъютант министра войны.

– Тебя послалон? – с надеждой спросила Клюква.

– Нет, – сказал адъютант. – Генерал забыл тебя ещё вчера. А я верил, что ты не умрёшь, потому что за тебя ратуют ангелы.

– Я четвертую империю на три неравные половины! – горько воскликнула Клюква. – Свою и трупа, а между ними пребудет область запустения и взаимного ужаса.

Адъютант достал из кармана блокнот.

– Так нельзя говорить: «Четвертую на три половины…»

– Запиши, как сказано, – велела Клюква, – клянусь на твоём дурацком блокноте своей обманутой любовью – всё будет именно так!

Они вместе бежали на юг. Явленные Клюквой свойства, смешавшие понятия о природе возможного, и тренированное чутьё прислужника сильных открыли адъютанту зыбкость незыблемых прежде законов и правил. Там, в конце пути, он впервые назвал её Матерью и Надеждой Мира.

Всю дорогу Клюква гнила в гумусе своих воспоминаний. Печаль и ненависть поднимались в ней глухо и неумолимо, до холодной дрожи бессилия. Наконец, где-то под Кисловодском, в войлочной сарматской степи с острым Кавказом на