просто дело важнее.

Он смотрел на ель, думал.

— Понял, — сказал он.

— Пойдём на хутор, — сказал я.

Восточная позиция — на хуторе — подтвердила то, что я и думал.

Вторая комната, окно смотрит на наш штаб. Следы лёжки: примятая солома, бумага от пайка, ещё одна гильза. Работал здесь недавно — солома не успела подняться обратно.

Я осмотрел окно. Отсюда был виден угол блиндажа Рудакова — тот самый, у которого убили Колесникова.

— Отсюда, — сказал я.

Петров стоял у окна, смотрел в сторону лагеря.

— Далеко, — сказал он.

— Метров четыреста, — сказал я. — Для хорошего снайпера — рабочая дистанция.

— Он был хороший?

— Профессионал, — сказал я. — Три выстрела, три попадания, три разных позиции. Это не случайность.

— И вы его нашли.

— Нашёл.

— Как?

Я думал секунду — как объяснить это правильно.

— Я думал как он, — сказал я. — Если бы я был снайпером, выбирал эти позиции — откуда бы работал, когда, на кого. И потом искал то, что выдаёт: блик оптики, запах, примятую траву.

— Думать как противник, — сказал Петров медленно.

— Именно.

— Это трудно?

— Поначалу, — сказал я. — Потом — привыкаешь.

— Вы всегда так делаете?

— Всегда, — сказал я.

Петров смотрел в окно.

— А немцы думают как мы?

— Лучшие из них — да, — сказал я. — Поэтому лучшие из них опасны.

— А мы думаем как они лучше, чем они думают как мы?

Я посмотрел на него. Восемнадцать лет, а вопрос взрослый.

— Иногда, — сказал я. — Когда хотим.

Вернулись в лагерь к вечеру.

Зуев ждал у блиндажа.

— Нашли? — спросил он.

— Нашли, — сказал я. — Один работал, три позиции.

— Живой?

— Нет.

Зуев кивнул. Потом посмотрел на Mauser у меня на плече.

— Это его?

— Его.

— Хорошая вещь.

— Хорошая.

Он помолчал.

— Ларин. Я написал ещё один рапорт. Про снайпера.

— Зуев.

— Да.

— Вы часто пишете рапорты.

— Это моя работа, — сказал он без извинений.

— Что написали?

— Что ефрейтор Ларин в одиночку обнаружил и нейтрализовал немецкого снайпера, три дня мешавшего боеспособности батальона. Методом тактического анализа позиций и ночного выдвижения.

— Точно.

— Стараюсь, — сказал он.

— Куда отправили?

— В штаб армии. Через того же Громова.

Я смотрел на него.

— Зуев, — сказал я.

— Да.

— Вы намеренно создаёте бумажный след.

Он думал секунду.

— Да, — сказал он. — Намеренно.

— Зачем?

— Потому что то, что не записано — не существует, — сказал он. — Я видел Капустина, видел Сереброва, видел Рудакова. Они думают так же. — Он смотрел на меня прямо. — Когда-нибудь эти бумаги дойдут до того, кто умеет их читать. И тогда — вас увидят правильно.

— Вы уверены, что это нужно?

— Уверен, — сказал он. — Потому что война кончится. И после войны нужны будут правильные люди на правильных местах. А для этого — их нужно знать заранее.

Я смотрел на него.

— Это долгосрочное мышление для политрука, — сказал я.

— Я не только политрук, — сказал он.

— Кто ещё?

Он думал секунду.

— Человек, которому важно, что будет после, — сказал он.

Я кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Пишите.

Ночью я не спал долго.

Лежал и думал про снайпера. Не про то, что сделал, — про него самого. Документы, которые взял: Курт Байер, двадцать семь лет, из Гамбурга. Профессиональный охотник до войны — было написано в солдатской книжке, раздел «гражданская профессия». Охотник.

Как Огурцов говорил про деда.

Охотник, который умел ждать и бить точно. Которого забрала война и сделала из него машину для точных выстрелов. Три выстрела, три жизни.

Теперь его жизнь.

Я думал об этом без вины — вина была бы неуместна — но и без равнодушия. Просто: так бывает. Война берёт охотников и делает из них снайперов. Берёт спецназовцев и делает из них советских ефрейторов.

Mauser лежал рядом. Я положил руку на ложе — дерево холодное, гладкое, хорошо подогнанное.

Хорошая работа — та, что вложена в эту винтовку. Немецкая точность, немецкое качество. Теперь она работает против тех, кто её сделал.

Я убрал руку.

За блиндажом слышались голоса — негромко, ночная смена разговаривала. Кто-то смеялся — тихо, чтобы не будить.

Смех на войне — отдельная вещь. Когда смеются — значит, держатся. Значит, ещё есть что-то, что держит.

Я закрыл глаза.

Завтра — занятие с разведгруппой. Потом — доклад Рудакову. Потом — смотреть на Вязьму, которая надвигалась в октябре, как рассвет надвигается на спящего человека: неизбежно и неостановимо.

Два месяца войны. Трое убитых немецких снайпером и один мёртвый снайпер. Медаль «За боевые заслуги», младший сержант, командир взвода, разведгруппа из шести человек и Mauser 98k с оптикой Zeiss.

И четыре документа, которые ушли наверх по цепочке, которую я не строил и не планировал.

Интересная жизнь.

Я почти засмеялся — сам себе, в темноте.

Почти.

Глава 17

Приказ зачитали утром.

Зуев читал — стоя перед строем, ровным голосом, без выражения. Это был его профессионализм: не добавлять от себя, не интонировать. Просто слова.

Я стоял в строю и слушал то, что знал наизусть.

«…Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту… Окружённые части и соединения самоотверженно бороться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам…»

Зуев читал.

Люди слушали — кто напряжённо, кто с пустыми глазами, кто смотрел в землю. Реакция была разная, и я наблюдал за ней так же внимательно, как наблюдал за немецкими позициями: кто как реагирует — это тоже информация.

Деревянко слушал с каменным лицом. Харченко, кажется, не слушал вовсе — смотрел куда-то за деревья. Фомин, у которого рука на перевязи после второго ранения, стоял прямо и смотрел на Зуева — внимательно, как человек, который запоминает каждое слово.

Огурцов стоял рядом со мной. Я краем глаза видел его лицо — оно не изменилось. Огурцов вообще редко менял лицо.

Петров Коля стоял в трёх шагах. Я видел, как он глотнул на одном месте в тексте — том, где про семьи. Восемнадцать лет. Мать в Воронеже.

Зуев дочитал. Сложил листок.

— Приказ Верховного Главнокомандующего товарища Сталина, — сказал он. — Вопросы?

Тишина.

Вопросов не было — или были, но никто не хотел их задавать.

— Разойдись, — скомандовал Рудаков.

Я отошёл к реке.

Встал у берега, смотрел на воду. Туман с утра не рассеялся ещё — стлался над водой, серый, сентябрьский.

Я знал этот приказ — знал всё о нём. Знал, что он будет принят с разными чувствами разными