— Вы не получите малышей! — выкрикиваю я, вставая из кресла и пряча детей за собой. — Мы будем драться!

— Девочка сошла с ума? — интересуется кто-то другой, я слышу только голос. — Лада! Ведь тебя Ладой зовут? — на экране появляется фальшиво улыбающаяся эсэсовка. — Ты должна передать нам малышей.

— Ма-ма, к-то э-то? — интересуется Маришка, а эсэсовка замирает.

— Это фашисты, малышка, — объясняю я ей. — Они хотят забрать вас у меня, но я не отдам!

Малышки явно сейчас плакать будут, а я понимаю: приходит мой последний час. Твари проклятые хотят забрать малышек, чтобы их мучить. Что же, приходит час для битвы, пусть и последней. А в экране слышатся непонятные слова: «принятие», «высокий индекс агрессии», «неадекватная»… Мне не важно, что говорят фашисты, я пристёгиваю доченек к креслу — они обе хорошо в него помещаются — и почти падаю на сиденье.

— Фриц! Ручное управление! — командую я и запеваю. — Наверх вы, товарищи, все по местам!

Почему у меня вырывается именно песня о «Варяге»[12], я не знаю, но поётся именно она. Фриц подтверждает переход управления, я чувствую усилие на ручке и вдруг вижу, где мы находимся. Это действительно космос, а там, внизу, планета… Прямо под нами наша Земля, к которой я и устремляюсь почти по прямой. Меня пытаются перехватить, наверное, сбить даже, но я боевой пилот, а не девчонка, потому кручусь, как уж на сковородке, и странные белые лучи пролетают мимо.

— На связи адмирал Евсеев, — слышу я вдруг спокойный голос. — Ваш курс ведёт к опасности, представьтесь.

— Лейтенант Евстигнеева, — хмыкаю я. — Первая гвардейская! Понял, фриц недобитый?

— Фриц? — удивляется этот самый адмирал, но тут до него, видимо, доходит. — Вы нам не поверите.

— Фашистам верить себе дороже, — отвечаю ему я. — Вы нелюди! И пусть это мой последний бой, но малышки вам не достанутся!

— Внимание всем! — слышу я какой-то механический голос. — Немедленно очистить квадраты пять, семь и десять. Воздушное движение запрещено в связи с нештатной ситуацией. Агрессивная детская особь вышла из-под контроля. Внимание всем!

— Вот все вы в этом, гады… — вздыхаю я, следя за обстановкой. — «Особь»… А чего ж не сразу «недочеловек», а, гнида фашистская?

Я узнаю вдруг знакомую местность даже с такой высоты и устремляюсь туда, где нас всегда ждал товарищ Старинов и тётя Зина. Их обоих, скорее всего, нет на свете, но мне всё равно, куда лететь, так почему бы и не туда? Я устремляюсь на максимальной доступной скорости, отчего уже ничего не слышу — всё заглушает какой-то странный гул. Не забывая о противозенитных манёврах, аккуратно захожу на посадку, но…

Некуда садиться — там, где была часть товарища Старинова, качается зелёный лес. Что делать? В этот момент я вижу поляну в лесу, на которую, судя по объяснениям Фрица, мы можем сесть вертикально. В космосе и в воздухе нас точно собьют, а на земле мы ещё поборемся, меня партизаны не зря учили.

— Спасатель! Посадку в заповеднике запрещаю! — этот голос новый какой-то, но я просто посылаю его в дальние дали, отчего он захлёбывается возмущением.

— Фриц, — зову я, чтобы проверить свои мысли, — сбежать же мы не сможем?

— Ответ положительный, — подтверждает он мои мысли, поэтому я и решаюсь.

Всё-таки меня хорошо учили, поэтому я ещё подерусь. Если даже Фриц предаст, я поборюсь с проклятыми палачами, которым совсем не место на Земле. Хоть нескольких с собой заберу.

— Фриц, если не будет выхода, ты сможешь взорвать здесь всё? — интересуюсь я. — Мы не должны попасть живыми в руки фашистов, они малышек замучают.

— Ответ положительный, — слышу я, грустно улыбаясь.

Я отстёгиваю доченек, чтобы отправиться в нашу каюту. Их нужно успокоить, поиграть с ними, покормить, а попозже и искупать. Я ухожу из рубки, а за моей спиной слышны переговоры о карантинной зоне, недоумевающие возгласы да голос Фрица о том, что по указанию экипажа он находится на вражеской территории. Он так и говорит: любая попытка проникновения будет сочтена актом агрессии.

Так жалко, что мы попали не к своим, а к фашистам, просто слов нет, но тут ничего не поделаешь. Если сильно давить будут, уйду в лес с малышками, будем жить в землянке, и никто нас никогда не найдёт. А как подрастут, начну учить их фрицев на ноль множить, чтобы не было такой пакости на Земле.

— Лейтенант! — зовёт меня Фриц. — С вами поговорить хотят.

— Хорошо, сейчас буду, — отвечаю я, хотя мы уже почти у каюты.

— Связь возможна из временного обиталища, — информирует меня дух. — Подключить?

— Давай, — хмыкаю я, усаживаясь на диван и обнимая моих доченек, вцепившихся сейчас в меня.

Странно, они совсем не боятся. Или это просто абсолютное доверие, или они просто не понимают. И то и другое может быть, кстати. Но тут зажигается экран, который я считала куском стены. С него на меня внимательно смотрит кот, ну, то есть мужчина, одетый в белые одежды, с ушами на голове. Я отвечаю ему твёрдым взглядом. Доченьки смотрят с любопытством, но и только.

— Наш народ благодарит тебя за заботу, — произносит этот кот. — Тебе никто не причинит вреда.

— Я не отдам вам Маришу и Марусю! — твёрдо заявляю я.

— Ты дала им имена, — улыбается он. — Не бойся, никто не посягает на твоих детей.

Экран гаснет без предупреждения, а я задумываюсь. Кот понял, что для меня значат малышки, он не стал меня уговаривать или угрожать, а просто улыбнулся. Это что-то да значит… Интересно, что?

Новая семья

Мы играем с малышками в ладушки, когда экран загорается снова. Оттуда на меня смотрит женщина. Платье на ней цветастое, не чёрное, но это не значит ничего, просто маскируются, гады. Выглядит она вполне русской — тёмные волосы, зелёные глаза, округлость лица, но это тоже ничего не значит, потому что улыбка у неё всё равно фальшивая.

— Лада, — мягко говорит она, но совсем не так, как обращалась ко мне тётя Зина. — Ты должна допустить на борт врачей, нужно осмотреть детей. Клянусь, мы не сделаем им ничего плохого!

— Вашим клятвам верить себе дороже, — отвечаю я ей. — А что для вас плохо, я не знаю. Зато знаю, что, пока вы живы, ничего хорошего вы сделать не сможете.

— Почему ты нам не веришь? — удивляется эта гадина.

— Потому что вы фашисты! — выплёвываю я в ответ. — Фриц, отключи эту гадину!

Экран со старательно делающей удивлённый вид фашисткой гаснет, а я задумываюсь: неужели они думали, что я поверю в