Глава восемнадцатая

Внезапно оказывается — не все так плохо, как я себе напридумывала. Нет, с докторами все грустно — их просто нет. Три штуки, кроме нас, на все огромное царство. Это подтвержденные которые, но на базе этого ни нормальную медслужбу, ни стационар не устроишь. Вопрос: что делать?

Спустя час в школу приезжает царский доктор, придворный, значит. Один из трех вообще в царстве существующих, причем приезжает не один, а с учениками. Входит он широким шагом в столовую, где все ученицы собраны, осматривается и так же целеустремленно движется к нам. Интересно, это он с такого расстояния перстни разглядел, что ли?

— Доброго дня, лекари, — улыбается Евлампий. Его имя в справочнике было, как и фотография, так что я его узнаю. — Чем я могу помочь?

— Доброго дня, — здороваемся мы, и я начинаю объяснять: — Мы в колдовских методах не сильны, а тут каждая вторая, похоже, с сердцем.

— Еще одна с генетикой, — добавляет Сережа.

— Этого не может быть, — категорично отвечает Евлампий. — При попадании к нам все врожденные болезни устраняются.

— Ну, или не устранили, или сюрприз она получила уже тут, как я, например, — пожимаю я плечами.

Этот вопрос Евлампия заинтересовывает, некоторое время мы с ним общаемся, затем он просит своего ученика привести ту самую девочку, а пока просит показать, как именно мы диагностируем проблемы детей. Я киваю, подзываю к себе ту самую девочку с выраженным цианозом[14], демонстрирую его коллеге, а потом беру пластину амулета, навожу на сердце девочке и, легко найдя проблему, показываю это место царскому лекарю.

— Понятно, — кивает он. — Опыт. Проблему этой пациентки можно решить вот так.

Евлампий делает сложный жест, в результате чего девочка начинает робко улыбаться, а я, отложив пластину амулета, лезу стетоскопом, чтобы это услышать. Действительно, все признаки исчезли, значит, метод рабочий. Надо будет так же работать научиться, вот что, а пока можно обследовать и вылечить всех.

Пока работаем, я делюсь с Евлампием мыслями по поводу организации стационара, хоть бы фельдшерского, и службы экстренной помощи, при этом сразу говорю, что наш опыт — именно такой службы. Я вижу, что его заинтересовывает сама мысль, но царство большое…

— Сделать несколько экипажей, обучить, — объясняю я. — Они будут прибывать на место, оказывать экстренную помощь, а потом везти в стационар, где уже помогут по-людски.

— Таким образом мы покроем все царство, несмотря на то что лекарей всего ничего, — сразу же схватывает мою мысль царев лекарь. — Это очень хорошая мысль, очень!

— Поначалу можем только мы, — объясняю я. — А потом обучим… кстати, можно же амулеты сделать!

— Вот пациентка, — приносит нашу первую здесь пациентку ученик Евлампия, тот же, только кинув взгляд на девочку, суровеет.

— Кто посмел? — тихо вопрошает царский лекарь. — У кого рука поднялась⁈

— Что с ней? — мне становится уже очень интересно.

— Проклятье Вечной Боли, — произносит Евлампий. — Как только выжила…

— Как-то слишком много проклятий для одной школы, — замечаю я.

И вот именно это мое замечание становится спусковым крючком. Яга выступает вперед, делает какой-то жест рукой, отчего все девочки начинают светиться разными цветами. Кстати, интересно, почему из мальчиков у нас только Сережа?

Я почти кожей чувствую, что Яга творит что-то очень мощное, но вот что именно, не понимаю. Сережа обнимает меня сзади, я опираюсь на него, отчего мне становится очень тепло и спокойно. Насколько я понимаю, надо просто ждать, а все, что будет нужно, нам расскажут и так. Потом, конечно, но расскажут.

— Все, лекари, — заявляет Яга, — нет больше на детях проклятий, ни одного. Можете исцелять.

— Вот и ладненько, — улыбается Евлампий, объясняя мне: — Яга у нас нечистью числится, но вместе с тем она самая сильная ведающая окрест. Просто сняла скопом все проклятья — и все, понимаешь?

— Ничего ж себе, — шепотом реагирую я, потому что Сережа высказывается на втором командном. — Теперь можем просто лечить?

— Теперь можем просто лечить, — кивает Евлампий, и мы все пятеро включаемся в работу, пациенток-то под две сотни…

Управляемся мы часа за четыре, благо царский лекарь обещает маму нашу предупредить, что мы задержимся. Под конец работы я обнаруживаю, что кардиологические колдовские манипуляции уже запомнила насмерть, так что это мне учить не надо, но кроме кардиологии в медицине много отраслей, отчего мне хочется завыть на луну. Кстати, а здесь луна-то есть?

— Устала, моя хорошая, — Сережа укладывает меня на стол, как на каталку в машине, отчего я чуть не засыпаю. — Нам по двенадцать, милая, не сорок, родная, понимаешь?

— Кстати, меня надо бы той же кардиологией приложить, — пытаюсь я подняться, но Сережа неумолим.

— Лежи, красна девица, — улыбается Евлампий. — Ужо излечил я тебя от хвори твоей.

— Хорошая новость, — расслабленно замечаю я, пытаясь не уснуть, но все-таки засыпаю.

— Просыпайся, милая, — ласковый Сережин голос будит меня. — Домой пора, а то мама волноваться будет.

Тут выходит Яга прямо на центр обеденного зала, громогласно заявив о двухнедельных каникулах. Девочки радуются, а у меня никаких сил нет, на что Евлампий только качает головой. Сережа мой тоже едва-едва шевелится, поэтому дома мы оказываемся… не знаю как. Кажется, только моргнула, а мы уже дома.

— Перетрудились, лекари мои, — слышу я мамин голос, полный нежности. — Сейчас почивать пойдете, а там и поедите, как проснетесь.

Сил спорить совершенно нет. Я чувствую себя как после суток: выжатым лимоном, вообще ничего делать не могу, усталость неимоверная просто. Поэтому, наверное, переодеванию не противлюсь, как и укладыванию в постель. В общем-то, я понимаю, почему меня так размотало: убирали сердечные проблемы мы колдовством, а для него собственные силы используются, как нам об этом сегодня рассказали. Вот и не хватило моих сил…

— Тяжелый день, — соглашается Сережа. — Каждый день в этом возрасте мы такое не потянем.

— Каждый день, наверное, и не понадобится, — негромко отвечаю я. — Сейчас сдохну…

Мамочка приходит, чтобы погладить каждого из нас и рассказать, как она нами гордится, и от ее слов я чувствую