Воспаления нет. Ещё неделю с повязкой, потом начнёшь нагружать понемногу. Палку не бросай ещё месяц.

— Месяц, — повторил он, и в этом слове не было спора.

Он помолчал, пока я накладывал чистую повязку. Горт сидел в углу, перетирая уголь в ступке, и старался не шуметь, как собака, которая чует, что хозяевам не до неё.

— Что за дым? — спросил Варган.

— Сожгли обращённых со столба. Пятерых. Решение Аскера после совета.

— Знаю, что Аскера. — Варган чуть двинул головой, и я понял, что он не спрашивал, чьё это было решение. Он спрашивал, к чему оно привело.

— Стало хуже, — сказал я. — Каждое уничтоженное тело посылает сигнал тревоги по сети. Ближайшие обращённые ускоряются. Армия с юго-востока, которая должна была прийти через три дня, будет здесь через полтора.

Варган кивнул.

— Когда Трёхпалая ранила меня, — сказал он, — я лежал на земле и думал, что умру — не от боли и не от крови, а от того, что не смогу встать. — Он посмотрел на свою ногу, потом на палку, потом на меня. — Ты зашил. Мазью закрыл. Я встал. И теперь стою, и нога работает, и я знаю, что через месяц буду ходить без палки. Но пока лежал, мир не ждал. Мор пришёл, люди пришли, твари у стен, и я лежу в четырёх стенах и слышу, как скребут. Знаешь, что это такое? Лежать и слушать?

Я знал. Не так, как он, но знал, каково лежать и слушать, как умирает пациент, которого ты не можешь спасти, потому что у тебя кончились руки, или время, или лекарства. Разница была в масштабе, не в сути.

— Знаю, — сказал я.

— Тогда расскажи мне, что происходит. Не «швы в порядке». Всё.

Я рассказал коротко, как умел: красножильник и его эффект, каскадная тревога, числа девочки-ретранслятора, экспедиция завтра на рассвете. Варган слушал, не перебивая, и его лицо не менялось.

Когда я закончил, он молчал долго. Потом заговорил, и его голос стал другим — тише, медленнее, как голос человека, который достаёт из памяти что-то тяжёлое и давно убранное.

— Я был в Каменном Узле дважды. Первый раз мальчишкой, с отцом. Мне было одиннадцать. Отец повёз шкуры на продажу. Два связка Рогатых, и каждая шкура была больше меня.

Он помолчал. Горт перестал тереть уголь и замер, слушая.

— Каменный Узел — это не деревня. Это… другой мир. Платформы на ветвях, одна выше другой, и мосты между ними раскачиваются на ветру, и люди ходят по этим мостам, как по земле, не держась, не глядя вниз. Рынок — это площадь размером с половину нашего двора, а народу, как муравьёв на сахаре. Кричат, торгуют, тащат тюки. За одну связку мха, который мы собираем в подлеске и считаем за мусор, там дают столько соли, сколько у нас хватило бы на месяц.

Он провёл ладонью по бороде — жест, который я видел у него раньше, когда он обдумывал что-то неприятное.

— Но когда отец разложил шкуры перед торговцем, тот посмотрел на нас так, как смотрят на собаку, которая принесла палку. Принёс — молодец. Теперь положи и уйди. Заплатил вдвое меньше, чем обещал. Отец спорил. Торговец позвал двух стражей, и те стояли за его спиной, и отец замолчал. Мы ушли с третью того, что заработали, и всю дорогу обратно отец не сказал ни слова.

Варган замолчал, и тишина в доме Наро была густой, как смола, которой утром обливали тела.

— Второй раз я ходил туда сам. Мне было двадцать шесть, и я уже охотился один. Привёз три шкуры Клыкастой Тени — хорошие, цельные, без дыр. Знаешь, сколько за них просят наверху? Двадцать Капель за штуку. Мне дали восемь за все три. Я спросил, почему? Торговец сказал: «Потому что больше вы ни к кому не пойдёте. Дорога одна, караван один, цена одна». — Варган усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Вот так устроен мир, лекарь. Мы для них руки, которые лезут в подлесок, чтобы они могли торговать наверху. Грибы на пне: срезал, потом выросли новые.

— А когда пришёл Мор? — спросил я, хотя знал ответ. Но Варган должен был сказать это сам, своими словами, потому что его слова были не информацией, а свидетельством, и они весили больше, чем любой пересказ.

— Четырнадцать лет назад. — Голос Варгана стал ровнее, жёстче, как лезвие, которое точат, убирая зазубрины. — Каменный Узел закрыл спуск в первый же день. Не послал ни одного лекаря. Не дал ни одной Капли. Стражи Путей встали на мосту и сказали: «Карантин. Никто не поднимается, пока не будет чисто». Мы умирали внизу, а они стояли наверху и ждали. Не помогали и не мешали — просто ждали.

— Восемнадцать человек, — тихо сказал я.

Варган кивнул.

— Восемнадцать… Я выжил, потому что Наро… — он запнулся на имени, и мне показалось, что за этой запинкой стоит нечто большее, чем память, — Наро был молодой тогда. Он бегал по лесу, как помешанный, собирал всё подряд, варил, и половина его варева была ядом, а другая половина чуть лучше яда. Но он не останавливался. Люди умирали, а он варил. Люди кричали, что он шарлатан, что из-за его дряни стало хуже, а он варил. И деревня выжила, потому что один человек не остановился.

Тишина. Горт сидел неподвижно, ступка забыта на коленях, и на его молодом лице было выражение, которое я видел нечасто: не восхищение, а тихое, серьёзное понимание того, что значит быть взрослым в мире, который не прощает слабости.

Варган посмотрел на меня. Его глаза нашли мои и остановились.

— Ты не остановился.

Он поднялся с кровати, взял палку, выпрямился. На пороге остановился, и его силуэт заполнил дверной проём.

— Тарек пойдёт с тобой завтра. Я бы пошёл сам, но… — он посмотрел на ногу, и это был единственный раз, когда в его голосе мелькнуло что-то похожее на досаду. — Не сейчас. Но если стена упадёт, я буду стоять. С палкой, с ножом, хоть с зубами. Будь я проклят, если сдохну лёжа.

Он хромая сошёл с крыльца, и стук его палки по доскам двора удалялся медленно и ровно — шаг, шаг, удар, пауза, пока не растворился в общем шуме деревни.

Горт долго молчал, потом посмотрел на ступку у себя на коленях,