ответственность на других, хотя должен был справиться сам. Пойти с тобой к врачу, записаться на приём, разобраться во всех этих «душах», «знаках» и «обрядах» — всё это мы должны были сделать вместе. А я погрузился в работу, думая: «разберусь», «денег хватит», «ты поспишь, и тебе станет легче». Я отпустил тебя в неизвестность. Это был мой выбор, и он оказался неправильным.

Она слушает, не перебивая.

— Если бы я тогда встал между тобой и этой Севарой, — продолжаю, — если бы вывел из квартиры её и всю эту дурь, если бы повёл тебя к нормальным врачам раньше, не было бы этой ночи. Не разрушился бы мой брак и Богдашка не страдал бы. Не было бы такой боли.

— Ты же работал, — шепчет Настя. — Ты всегда всё тянул… Это я во всем виновата…

— Работал, — киваю. — Но работа — не оправдание тому, что я оставил тебя наедине с проповедницей, которая живёт с чужих страхов. Я видел, но не вмешался. Развёлся с тобой и начал строить свою жизнь. Когда ты попросила об ЭКО, я тоже не остановил тебя и не помог. Я снова махнул рукой. Это разрушило наши жизни, Настя. Все последствия на мне, а не на тебе.

Она сглатывает. Взгляд ее уходит в сторону — туда, где лежат фото.

— Прости меня, — произношу вслух, без «подтекста», как приговор самому себе. — За то, что не защитил от глупости, когда ты была слабее. За то, что дал тебе верить в «души» вместо того, чтобы принести тебе календарь приёмов и сесть рядом в очереди. За то, что позволил этой женщине диктовать, как нам жить, когда это должны были решать мы с тобой. Я виноват.

— Мне было страшно. Всё казалось непонятным… Когда Севара появилась, стало легче. Она знала, что делать. — Настя улыбается виновато, почти по-детски. — И я ей поверила… Я дура.

— Не дура, — отвечаю спокойно. — Испуганный человек.

Мы молчим. В этой паузе скрываются невысказанные слова, что копились годами. Я чувствую, как исчезает привычная мужская «броня», за которой удобно прятаться: «я тебя обеспечивал», «был рядом», «платил за всё». Это правда, но не вся. Вместо того чтобы выключить телефон, сесть рядом и сказать: «Пойдём к врачу, а не к гадалке», я выбрал молчание. Потому что так было проще.

— Тимочка… — зовет Настя едва слышно. — Ты не сердишься на меня?

— Нет. Сердиться — значит считать, что ты могла иначе. А ты — болела. Сержусь на себя. За «само рассосётся».

Людмила появляется в дверях, тихо, как будто боится спугнуть хрупкое равновесие.

— Собрала, — шепчет, показывая сумку. — Документы, лекарства, зарядку. Воду взяла.

Я киваю. Помогаю Насте встать, не объясняя лишнего. Не говорю «больница». Не говорю «стационар». Слова, как спички: чиркнешь и всё вспыхнет.

— Поедем, — говорю просто. — Нас ждут.

Она послушно берёт меня под локоть. Внизу, на крыльце, Настя оглядывается на окно. Там, где висит занавеска в крошечные цветочки. На мгновение её взгляд проясняется. Я отвожу глаза первым.

В машине она сначала болтает без остановки, как радио, у которого сломался тумблер.

— Гостей много будет, — перечисляет пальцем по воздуху, — Сева, Люба из соседнего подъезда, Гордей… Только он всегда опаздывает. Надо будет ножи наточить… Ты торт купил? Какой торт? «Птичье молоко» не бери, оно приторное… А скатерть где? Я не стирала, но можно и ту… синюю… или белую… Наверно, белую. У нас же праздник, да? У нас же праздник…

Потом голос её ползёт вниз. Слова редеют. Между ними расползается тишина. Она смотрит в окно на мелькающие ветки и, кажется, находит там какой-то ритм, за который можно зацепиться. В салоне тепло, но мне холодно. Руки деревенеют на руле.

Когда сворачиваю к больнице, она всё понимает. Сначала просто напрягается, как струна. Потом выдыхает коротко, рвано:

— Нет, — говорит тонко. — Нет-нет-нет-нет… Пожалуйста. Мы же гостей ждали. Сева же… он же…

— Настя, — стараюсь достучаься до нее, — мы ненадолго. Нам помогут.

— Не трогай меня! — вцепляется в дверную ручку так, что костяшки белеют. — Не оставляй меня тут! Я буду хорошая! Я всё буду делать, только не надо… Тимочка, я боюсь…

Приходится глушить мотор у самого крыльца. Врач и медбратья уже ждут. По дороге я позвонил. У Насти начинатся истерика, а затем — срыв. Она бется, рыдает, колотит меня кулаками, просит прощения у кого-то невидимого и шепчет: «Сева, подожди», «папа, не ругайся», «я не буду».

Внезапно она становится лёгкой, словно подросток, в моих руках. Это удивительная лёгкость взрослого тела, когда силы покидают не только мышцы, но и волю.

Её пальцы царапают мне шею, потом слабеют. В приёмном — белый свет, запах лекарств. Бумаги, подписи, привычные столбики «ознакомлен».

Двери захлопываются мягко. В коридоре вдруг пусто. Пальцы дрожат так, что я на секунду зажимаю их в кулак до боли. Противно: в такие моменты организм вспоминает сигареты — те, от которых я не так давно отказался.

«Вот бы выйти и затянуться». Нечем. И слава богу.

Людмила стоит рядом, держит сумку, как щит. Глаза красные, но держится.

— Тимур, — говорит тихо, будто боится спугнуть мой остаток самообладания, — ты всё правильно сделал. Ей там будет лучше. Здесь мы не справлялись.

Я смотрю в сторону — на желтую линию на полу, ведущую к лифту, — и вдруг понимаю, что не хочу отпускать человека, который стал так близок за последнее время. Слова формируются сами:

— Люда… вы нам стали как родная. Не «сотрудник». Человек. Если вы не против… — сглатываю, не знаю, почему так трудно выговаривать простые вещи, — я бы предложил вам остаться с нами. Няней Богдана. Он вас очень любит. Зарплату подниму. График — как скажете. Мне важно… чтобы вы были рядом с ним.

Она закрывает глаза, и по щеке скатывается слеза. Никаких «ой», никаких театров.

— Я… с радостью, — кивает она. Голос садится. — Я так и живу — вами. Богдаша — он… солнышко. И ты… — она тянется и осторожно кладёт ладонь мне на плечо. — Ты всё правильно сделал. Не мучай себя.

Киваю. Спасибо не получается произнести: застревает между горлом и зубами. Внутри только липкий осадок. Я сделал «правильно», но изнутри это похоже на предательство. Будто сдал близкого человека