способом — учиться искусству войны и умению ждать. Теперь, когда она так близко к цели, когда не одинока и сильна, будучи звеном крепкой железной цепи, она должна научиться смирять свою жажду.

День расплаты придёт, всему свой срок. И тогда ничто не спасёт их, как ничто не спасло тех четверых в Магрибском трактире.

Глава 13

Ожидание

Долгой была зима в тот год. Солнечные дни, дав надежду на скорый приход весны, сменились пасмурными, ветреными, откатили время назад, в холода.

День заметно прибыл, но морозы жали нещадно, огрызалась старуха-стужа, не желала уступать престол своей юной, дерзкой и безрассудной преемнице.

Демира ждала. Вечерами подолгу сидела у печи, смотрела на огонь, слушая скабрёзные песни пьяных разбойников да огрызаясь на заигрывания Булата. С каждым днём они становились злее, тоньше, прощупывал её молодой пройдоха, искал уязвимое место. Халзан, да и сам главарь, Хрюша, если случалось оказаться рядом, всегда заступались, беря сторону новой соратницы, и Булат прекращал острословие, обращая всё в шутку. Смеялся, казался добродушно-весёлым и искренним, но в глазах его читалось — нажила себе Демира вечного врага. Вот почему только? Неужто потому, что не разбежалась справлять его капризную прихоть? Глупость же, ребячество.

Хрюша учил её искусству войны, и Демира прилежно и жадно постигала науку. Наставник оказался строгим, поблажек не давал, до седьмого пота доводил ученицу, равнодушно взирал на её боль, усталость и злость. Это с Ливием где-то можно было и остановиться, и посмеяться, и подурачиться.

Хрюша же бесстрастно смотрел на неё, распластанную на земле, измотанную ристалищем, и ронял тяжёлые, как обкатанные водой камешки, слова:

— Вставай! Иди! Дерись! Мсти! Побеждай!

— Ты железный? — однажды спросила Демира.

— Нет, — спокойно ответил он, — ты — железная.

Всякий раз, когда его руки касались её плеч, спины, разворачивая, выправляя осанку, показывая, как встать, как занести меч для удара, Демиру охватывало ощущение живого, сильного, но мягкого тепла. Какое исходит от хорошо протопленной и остывающей печи, от берёзовых дров, нагретых летним днём, от родной земли, когда по ней босиком ступаешь.

Она становилась сильнее, училась видеть всё вокруг и сразу, читать следы, слышать звуки опасности. Но, поднимаясь телом на очередную ступень мастерства, всё ниже падала душой с площадки неустойчивого равновесия. Первое утоление мести на миг принесло успокоение, но прошло время, и ей требовалась новая кровь.

Дни сменяли друг друга, утекали в Лету последние зимние недели, а ничего не происходило. Хрюша не спешил поднимать отряд, неспешно завершал зимовку. Ожидание становилось нестерпимым. Хоть малое сражение бы, хоть один поверженный враг, чтобы желание воздать по заслугам не терзало так люто. Ожесточённая, измученная ристалищами и жаждой возмездия, Демира уходила в свою комнату и подолгу сидела там, глядя на жёлтый огонёк свечи и пляшущую тень на стене. Безмолвно, неподвижно, похожая на изваяние, на мрачный призрак мести. Когда свеча догорала, ложилась, не раздеваясь, в свою широкую холодную кровать и забывалась тяжёлым каменным сном. Утром вставала, выходила во двор, умывалась снегом, ела, что подавала на стол хозяйка, дожидалась, пока Хрюша «утрясёт в брюхе харчи» и усердно трудилась до вечера.

Всякий раз, как видела Демира, что не жалеет атаман на её науку своих сил и дней, душа её наполнялась горячей благодарностью. Но урок заканчивался, наступал вечер, и начальник разбойников возвращался к своим делам, а она оставалась одна. Проживала ночь, а утром выходила во двор.

Как и сегодня. Глядя, как набирает силу рассвет, Демира испытала позабытую радость обновления. Раньше так было всегда, каждое утро. Где-то там, в прошлой, другой жизни, безнадежно утерянной.

Ветер поменялся, с юга подул, принёс запахи влажной земли, сырого дерева. Заметно осели сугробы у сарая, стали ноздреватыми, как губка. Тучи ушли, чистой, ясной голубизной сияло небо. Медленно, но упрямо вступала в свои права весна, готовая разбрызгать по всей земле зелёные ростки новой жизни.

Вышел из сарая конюх Мирон с лопатой, быстро раскидал сугроб, подмигнул Демире.

— Пара дён, и стает! — сказал весело. — Ещё неделька, и в сундук упрячем тулупы! Хвала богам, перезимовали! — И ушёл смазывать колёса у новой телеги.

Демира постояла ещё, вдыхая полной грудью свежий, пахнущий весной, воздух и вернулась в дом.

Разбойники трапезничали. Дружно стучали о миски деревянные ложки, загребая горячую кашу. Хозяйка сноровисто обносила столовников медовым узваром, держа по две кружки в каждой руке. Демира хотела тоже сесть за стол, да увидела Булата. Привыкший всё делать на бегу, он поел прежде других и уже поднимался с лавки, дожёвывая хлебную корочку. Она окликнула его:

— Хочу тебя спросить! — Не успела договорить, как пронырливый негодник тут же оказался рядом.

Взмахнул длинными, загнутыми кверху ресницами, подмигнул Демире, облизнул серебряную ложку и спрятал её за голенище сапога.

— Ответь мне, Булат, — попросила воительница, и опять неугомонный торопыга не дал ей досказать.

— Да, Демира, да! — Он закатил глаза к потолку, прижал ладонь к сердцу и церемонно поклонился. — Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой и матерью моих детей! Я согласен!

— Дурень! — вздохнула она. — Отойдём-ка. — Взяла его за локоть и увела под лестницу.

— Ну и место ты нашла, Демира! — фыркнул Булат, опустил ладони на её талию, притянул к себе. — Пошли в комнату твою! — предложил. — Ко мне нельзя, Халзанка там. — Его пальцы порхнули вверх, отыскали деревянную пуговицу на вороте её телогрейки, губы коснулись шеи, выше потянулись.

— Булат, скажи, тот... главный... который отдал приказ... когда сестру твою... — Демира с трудом подбирала слова, и они прозвучали как удар набата в тишине и полумраке закутка.

Незадачливый любовник отшатнулся от неё, побледнел.

— Что? — беззвучно шевельнулись его губы.

Её слова, точно ушат ледяной воды, опрокинутый на голову, разом остудили его пыл.

— Их главный, — повторила Демира, — он похож на коршуна? С крючковатым носом?

— Да, — прозвучал со спины спокойный ответ.

Она обернулась. Позади них стоял Хрюша, смотрел зло и насмешливо. Он снял привычный платок, узкой полосой ткани перевязался посередине, спрятав то место, где прежде нос был. Нижняя часть лица оставалась открытой, и Демира увидела подбородок Хрюши — тяжёлый, заросший щетиной, — и упрямо сжатые красиво очерченные губы. Прежде, пока не изуродовали, он не хуже братьев с