— Через нее и мне польза пошла. Основная часть хиста уходила Малашке, а я уже так, собирал что оставалось. Но вот третий рубец взял.

— Чужан, значит, придавливал и таким образом на смерть посылал?

— Эх, Миша, не понял ты ничего. Говорю же, у меня хист такой, особенный. Если бы насильно на смерть отправил, то хист бы не всколыхнулся, подлость не засчиталась. А так я обманом все проворачивал. Они все на смерть вроде как по доброй воле пошли. Забавно, да?

Я отвел взгляд в сторону, чтобы не сказать все, что я думаю по этому поводу. Лично мне подобное виделось каким угодно, но вот точно не забавным.

— Меня зачем убить пытался?

— Так я все равно уходить хотел, примелькались мы тут с Малашкой, остальные рубежники, опять же, что-то подозревать стали. Чужане всем, как собаке пятая нога, но если они от нечисти мрут, то ничего хорошего ожидать не приходится. Особенно если нечисть изловить не получается. Я им про буку наводку дал, даже в Тверь написал. На то и надеялся, что такую челобитную проигнорируют. Ведь мелочевка же. А тут ты…

Митрий шумно засопел, словно бы размышляя о том, как все могло сложиться. Я не мешал, тем временем медленно дыша и успокаиваясь. Очень хотелось сделать что-нибудь нехорошее, тянущее сразу на несколько уголовных статей. Нет, Миша, бить людей плохо, даже если они, мягко говоря, нелюди.

— Я и подумал, если столько хиста за чужан дают, что же за рубежника будет. К тому моменту Малашка уже сильная стала, так что за нее я не переживал. А ты слабый, всего два рубца. Опять же, присмотрелся, человек ты хороший, отзывчивый, у меня на подобное глаз наметан. Я сразу понял, что ты грудью на амбразуру прыгнешь. Так и получилось. Только…

Впервые за все время Митрий будто бы вспомнил, в каком амплуа он здесь находился. Даже заозирался по сторонам.

— Только ты ее убил. Я не сразу понял, что произошло — связь разорвалась, а вместе с нею и часть хиста ушла. Думал, может, сбежала, дура. А когда догадался, то уже…

Он шумно выдохнул, разочарованно разведя руками. Мол, гляди, вон оно как. Не знаю, на какую реакцию рассчитывал рубежник. Я его пожалеть должен был, что ли? Даже сбрасывая со счетов мою неудачную попытку убийства, крови у него на руках оставалась порядочно.

— Не убивай, прошу, не убивай.

— Миша, валить его надо, — отозвался Колянстоун, который проявил чудеса выдержки — молчал около пяти минут, когда взрослые разговаривали. — Ты видел, что за жук, а? Конечно, хорошо на чужом хрене доехать до рая, если жопа не твоя.

Вместо ответа, я шагнул вперед и не без удовольствия вырубил рубежника прикладом. Тот кулем рухнул на пол, а я задумался. Что-то после обретения хиста со мной действительно происходило. Раньше мне так не нравилось бить людей. А сейчас просто какая-то отдушина появилась. Может, это я становлюсь каким-то нехорошим человеком?

С другой стороны, и таких откровенных мерзавцев я не встречал, а я ведь повидал разного дерьма. Порой приходилось его даже столовой ложкой хлебать. Но рубежники, конечно, в плане антигуманизма бежали впереди планеты всей.

Руки и ноги старику я связал найденной в доме веревкой. Хорошо связал, еще и перетянул между собой. И рот кляпом заткнул, на всякий случай, вдруг он начнет на помощь звать, а тут какой-нибудь рубежник и откликнется. А затем вынес наружу и кинул на заднее сиденье «Вишенки». После чего вернулся за головешкой, которая уже принялась голосить на всю Ивановскую:

— Миша, Миша, я думал, ты меня забыл!

— Тебя забудешь.

— А чего мы с этой плесенью делать будем? По-хорошему, зуб за зуб. В лес хочешь вывезти, чтобы подальше от лишних глаз? Да и хиста с него немного достанется.

— Вот уж спасибо, не надо. Этот хмырь должен предстать перед законом.

Колянстоун посмотрел на меня как-то очень уж выразительно. Примерно как чиновник, которого вчера посадили на место с хорошим финансовым потоком, а сегодня сказали, что воровать нельзя. Вот только свои сомнения озвучивать не стал.

А я завел «Ниву» и направился прочь из очень небезопасного к одиноким женщинам с детьми города. Казалось, живи да радуйся. После всех неприятностей мало того, что остался без лишних дырок в теле, так еще и рубец заимел. Вот только никакой радости я не испытывал, скорее горечь. Три женщины стали жертвой полоумного старика, точнее, его хиста.

Терзала ли меня их гибель? И да и нет. Когда насмотришься порядочно смертей, в том числе насильственных, то конец человеческой жизни начинаешь воспринимать как некую данность. Нечто само собой разумеющееся. По-другому нельзя, если не отгородиться, если пропускать все через себя, то либо свихнешься, либо довольно быстро твоя карьера в правоохранительных органах закончится.

У меня имелся страх иного рода. Я боялся, что этому гаду все сойдет с рук. Это в моем, старом мире все было просто — у каждого человека, даже самого последнего, существовали права. Пусть зачастую и чисто теоретически. В мире рубежном право было одно — сильного. Здесь чужане воспринимались как расходный материал. Вот поэтому я и опасался, что на мои заявления могут просто пожать плечами и сказать: «Ну, бывает».

Больше, чем вселенскую несправедливость, я ненавидел ездить по ночам. Однако сейчас выбора не было, я бы не смог спокойно спать целую ночь, зная, что этот вопрос не решен. Поэтому и гнал сквозь ночную мглу, навстречу извечному рубежному вопросу: «Твари чужане дрожащие или право имеют?». Само собой, не право тюкать старушек топором, а в целом.

Кровь бурлила внутри, мысли роились в несчастной голове, даже Колянстоун, который лежал поверх рюкзака и пытался поначалу поддерживать беседу, замолчал. Но не смотрел в окно или заснул, а с опаской поглядывал на меня, словно это я его решил отвезти на суд.

Пронеслись мимо последние дома, мелькнули под колесами железнодорожные пути, и моя «Нива» закачалась на проселке. Совсем недолго, потому что проторенная дорога здесь была только одна.

Что мне не понравилось, в Подворье оказалось темно. Мне почему-то казалось, что тут всегда кто-то должен быть на дежурстве. Ну, вдруг у кого-то случится форс-мажор, как у меня. Выяснилось, что не казалось.

Едва я выскочил из «Нивы» со вполне справедливым намерением рвануть напрямую к особняку, рядом выросла массивная фигура рубежника. Даже удивительно, как он так бесшумно подобрался. Правда, заметив меня, ратник