и бытовым значениями, официальное спрятано. Значимость реминисценции подчеркнута и усилена контекстом других маяковских аллюзий. Самойловский поэт ищет «баню» – в поэтической мифологии «ассенизатора и водовоза» гигиенические процедуры символизируют моральное очищение, общественное и личное. Баня в его одноименной комедии призвана избавить новый мир от всевозможных врагов и паразитов. Очищение откладывается («Баня нынче выходная»); заменить баню должна пивная («Там тоже можно время провести») – граждане обычно посещают баню ради выпивки и общения (напомним известное присловье: «Пойдем в баню, заодно и помоемся»). Для Маяковского же баня и пивная – локусы, оцениваемые полярно; пивная – ненавистная точка ложной и губительной встречи поэта и граждан. Так в написанном незадолго до «Разговора с фининспектором…» поминальном стихотворении «Сергею Есенину»:

Почему?

Зачем?

Недоуменье смяло.

Критики бормочут:

– Этому вина

то…

да сё,

а главное,

что смычки мало,

в результате

много пива и вина. –

Дескать,

заменить бы вам

богему

классом,

класс влиял на вас,

и было б не до драк.

Ну, а класс-то

жажду

заливает квасом?

Класс – он тоже

выпить не дурак.

Проклятое место упомянуто уже в первом четверостишье: «Ни тебе аванса, / ни пивной» [Маяковский: VIII, 16, 15]. О неприязни Маяковского к пивным и всему, что с ними связано, напоминает и топонимический ход Самойлова: адрес пивной – «на Карла Либкнехта» – ассоциируется с инвективой по поводу присвоения низким объектам высоких имен:

Блюет напившийся.

Склонился ивой.

Вулканятся кружки,

пиво пепля.

Над

кружками

надпись:

«Раки и пиво

завода имени Бебеля».

Словно откликаясь на призыв Маяковского «брось привычку/ (глупая привычка!) – / приплетать/ ко всему/ фамилию вождя», позднесоветская цензура, дозволявшая републикации стихотворения «Пиво и социализм», которое строится на резкой паронимической игре и втягивании в «грязный» контекст других революционных имен – «на-бе-бе-лился»; «Еще б / водчонку / имени Энгельса / под / имени Лассаля блины, – и Маркс / не придумал бы / лучшей доли! / “Что вы, товарищи, / бе-белены/ объелись, / что ли?”» [Маяковский: VIII, 379, 381], сочла невозможным появление в стихах всем знакомой абсурдно бытовой реалии, сочетания фамилии другого немецкого социалиста и не красящего социалистический быт заведения: Самойлову пришлось переместить пивную «на Глеб Успенского».

С аналогичной проблемой несколькими годами раньше столкнулся Евтушенко (почитающий себя наследником Маяковского), чье стихотворение «Граждане, послушайте меня!..» отзывается в самойловском диалоге. Начинается оно упоминанием не какого-то полузабытого в 60-е годы немецкого социалиста (Бебеля, Либкнехта), а второго «основоположника», и хотя воплотился тот не в несущий зло пивзавод, а – строго по Маяковскому – в плавсредство (ср. «Товарищу Нетте…» и лейтмотив «плыть в революцию дальше» [Маяковский: VI, 138][17]), бытовая картинка, запечатленная поэтом, и «еретическая» смысловая рифма потребовали устранения великого имени. Евтушенко решил задачу изящно, заменив «Я на пароходе “Фридрих Энгельс”, / ну а в голове такая ересь» на «Я на пароходе “Маяковский”, / а в душе – Есенина березки» [Евтушенко, 2001: 190]; ср.: [Евтушенко, 1967: 9].

Скорее всего, Самойлов был знаком как с начальным, так и с цензурованным вариантами зачина стихотворения «Граждане, послушайте меня…» и, вводя в свой текст Карла Либкнехта, отсылал разом к Маяковскому и Евтушенко. Для Самойлова, его читателей, знавших первоначальный текст, а теперь и для нас цензурное вмешательство парадоксально подчеркивало евтушенковские коннотации «Поэта и гражданина». Замена немецкого революционера русским писателем-народником усиливала национальную окраску текста (разночинское пьянство, народолюбие Успенского, его одиночество и тяжелая судьба и т. п.), но, увы, убирала важную мотивную перекличку: Карл Либкнехт, как и человек, о котором расскажет самойловский поэт, – бессудно убитый немец.

Дело здесь, однако, не сводится к повторению приема – введению фамилии революционера в бытовой контекст. У Евтушенко «граждане» не замечают боли поэта, хотя он-то выражает муку каждого из них:

Кто-то помидор со смаком солит,

кто-то карты сальные мусолит,

кто-то сапогами пол мозолит,

кто-то у гармошки рвет меха.

Но ведь сколько раз в любом кричало

и шептало это же начало:

«Граждане, послушайте меня…»

[Евтушенко, 1967: 10]

Здесь варьируется тема последних строф «Не верь себе» («На лицах праздничных чуть виден след забот, / Слезы не встретишь неприличной. // А между тем из них едва ли есть один, / Тяжелой пыткой не измятый…» [Лермонтов: II, 33]), то есть тема единства противостоящих друг другу поэта и толпы, позднее развитая Некрасовым, например:

Не убыло ни горя, ни пороков –

Смешон и дик был петушиный бой

Не понимающих толпы пророков

С не внемлющей пророчествам толпой!

И «ближний наш» все тем же глазом видел,

Всё так же близоруко понимал,

Любил корыстно, пошло ненавидел,

Бесславно и бессмысленно страдал.

(«Стишки, стишки, давно ль и я был гений…») [Некрасов: I, 33][18]

Примечательно, что Евтушенко сперва выделяет из толпы одного мучающегося гражданина («Там сидит солдат на бочкотаре ‹…› Он гитару и себя изводит, / а из губ мучительно исходит: / “Граждане, послушайте меня…”»), затем говорит об общей скрытой боли (одиночестве и жажде высказывания каждого из «граждан») и лишь в предпоследней строфе переводит стрелку на себя: «Эх, солдат на фоне бочкотары, / Я такой же, только без гитары ‹…› и, уже охрипший, повторяю: / “Граждане, послушайте меня…”», чтобы в последней ужаснуться альтернативе:

Страшно, если слушать не желают,

страшно, если слушать начинают.

Вдруг вся песня в целом-то мелка?

Вдруг в ней все ничтожно будет, кроме

этого мучительного, с кровью:

«Граждане, послушайте меня?!

[Евтушенко, 1967: 9–10]

Вопрос о содержании резонен – солдатик подбирает популярную городскую (блатную) песню «Гоп-со-смыком» (о ней см.: [Неклюдов]). Исповедальный порыв поэта иронически снижен все тем же «пошлым бытом», однако не отменен вовсе, а реакция пассажиров парохода на низовую песню тождественна реакции вокзальной публики (отметим перекличку транспортного антуража) на песню принципиально иную (государственный гимн СССР), печально зафиксированную другим поэтом-гражданином, чье стремление быть «Маяковским сегодня» волновало Самойлова куда больше, чем сходные чаяния Евтушенко[19].

Мы имеем в виду стихотворение Бориса Слуцкого «Проба», где поэт отправляется на вокзал, чтобы узнать, как воспринимают «устаревший» (славящий Сталина) гимн люди, которым «уже объявлено, / Что он заменится другим, / Где многое исправлено». Транзитники заняты нехитрыми делами и разговорами как до, так и после полночного исполнения старого гимна: «Да только что в глазах прочтешь? / Глаза-то были сонными, / И разговор все был про то ж, / беседы шли сезонные». Описание неизменного скопища