самых ранних изображений, в рукописном старообрядческом сборнике начала XVIII века, Алконост показана с двумя ветвями. На другом лубке, второй половины XIX века, пальцы руки сложены в благословляющем жесте.

Помимо лубков, изображения дев-птиц присутствуют в XVIII–XIX веках в разных формах народного искусства: деревянной резьбе, вышивке, росписи прялок и сундуков. Эта традиция сохранится и в XX веке, особенно на севере России. Девы-птицы, присутствующие в народной вышивке, могут быть отражением древних дохристианских мотивов, хотя здесь сложно что-то утверждать с уверенностью.

Художникам конца XIX – начала XX века были известны и более ранние образы чудесных птицедев – например, на женских подвесках-колтах XI–XII веков (само слово «колт» придумано для обозначения этих украшений в конце XIX века, как они назывались в Средние века, мы не знаем). В частности, в 1887 году в составе средневекового клада обнаружили великолепные золотые колты с парным изображением птицедев, выполненным в технике перегородчатой эмали (сейчас в собрании Государственного Эрмитажа). Их иконография в целом близка к тому, как позже станут изображать птицу Сирин – крылатое птичье тело, человеческая голова, венец и нимб. Людей-птиц можно видеть на резных рельефах Дмитриевского собора во Владимире конца XII века (причем там изображен усатый мужчина-полуптица с мечом и в шлеме) и Георгиевского собора в Юрьеве-Польском начала XIII века, а также на русских медных монетах XIV–XVI веков[133]. Отмечу также, что изображения и описания сирен как людей-птиц встречаются в западноевропейских бестиариях XII–XIII веков.

Мы не знаем, как именно называли этих созданий в домонгольской Руси. Возможно, «сиринами», возможно, иначе. Тем не менее историк Б. А. Рыбаков в «Язычестве Древней Руси» решает обозначать их именно так. Причем уверен, что уже в XII веке такие образы «на золотых колтах парадного убора русских княгинь» воспринимались именно как «райские птицы сирины»: «При первом знакомстве с сюжетами изображений нам может показаться, что ничего языческого в них нет; почти все они с точки зрения православного благочестия выглядят вполне пристойно»[134].

Однако, по мнению Рыбакова, «сирины» идентичны крылатым духам-вилам из мифологии южных славян. И присутствуют в древнерусском искусстве как замаскированный языческий мотив. Эту версию он подкрепляет сравнением полуптиц-сирен с вилами («яже и сирины наричутся, рекше вилы») в русском переводе греческой хроники Георгия Амартола, который датируется XI веком. Правда, далее Рыбаков увлекается и проводит прямую параллель между античным и славянским язычеством: «Античные сирины связаны с богиней плодородия Деметрой, славянским соответствием которой является Макошь».

Античные поэты и мифографы действительно называют полуптиц-сирен спутницами Персефоны и упоминают, что Деметра посылает их на поиски дочери. А Мокошь упоминается в «Слове христолюбца» рядом с вилами. Тем не менее у нас нет достоверных данных о функциях Мокоши как богини или о ее культе. Существующие теории построены на этимологиях ее теонима, порядковом месте в перечнях языческих богов, поддельной песне о Посвистаче XIX века и попытках связать с Мокошью различные культы святых из практики народного православия. Поэтому проводить увлекательные параллели можно сколько угодно. Но в отсутствие дополнительных сведений они останутся мифологическим фэнтези.

Разные метаморфозы происходили с чудесными птицами в литературе XX века. Именем птицы Сирин было названо издательство символистов, созданное в 1912 году миллионером М. И. Терещенко. В 1913–1914 годах вышли три выпуска альманаха «Сирин», но в 1915 году издательство закрылось. Алконост неожиданно оказывается полумальчиком, полуголубем в стихах поэтессы Столицы. Владимир Набоков в эмиграции возьмет псевдоним Сирин, уподобляя себя сладкоголосой птице. А в мистическом сочинении поэта и философа Даниила Андреева «Роза Мира» райский, неземной аспект Сирина и Алконоста получает новое развитие. Андрееву «сирины и алконосты наших легенд»[135] видятся архангелами христианских метакультур.

Птицедевы становятся излюбленными образами неорусского стиля начала XX века. Например, их можно видеть на великолепной дубовой витрине 1913 года, которая сейчас находится в Ярославском музее-заповеднике. Витрину сделали для юбилейной выставки по случаю 300-летия дома Романовых и приезда императорской семьи. Тогда в Ярославле выстроили сразу три деревянных павильона в духе русского XVII века по проекту петербургского архитектора Александра Таманова (Таманяна). Он же, видимо, спроектировал и витрины с резными изображениями райских птиц и двуглавых орлов.

Популярный в придворных кругах художник Сергей Соломко на открытке 1900-х годов отходит от лубочной традиции. Его Сирин в прихотливой экзотической короне приникла к ветви обнаженной грудью, дерзко глядя прямо в глаза зрителю. У нее человеческие руки, как у Алконоста, а нижняя часть тела скрыта пестрыми крыльями. А вот «вещая птица Сирин» на открытке Михаила Врубеля показана без кокетливого эротизма, зато в русском кокошнике. Вполне классический вариант Сирина можно видеть в советском мультфильме «Молодильные яблоки» (1974), где обыгрываются мотивы народной резьбы по дереву.

Иван Билибин помещает Сирина и Алконоста на парные открытки 1905 года. Алконост в короне держит в руках цветок и свиток, Сирин предстает в жемчужном венце и оплечье, среди перьев заметна нагая грудь. Уже оказавшись в эмиграции в Египте, в 1924 году художник изобразит Сирина в короне на пригласительном билете для своей персональной выставки. Во всех этих случаях Билибин, прекрасно знакомый с русскими лубками, обыгрывает типичную для них иконографию Сирина и Алконоста.

Более стилизованные варианты присутствуют в иллюстрациях Билибина к русским народным сказкам. Девы-птицы с обнаженной грудью заполняют декоративную рамку «Черного всадника», иллюстрацию к сказке «Василиса Прекрасная». Изображения птицедев даже становятся декоративным мотивом в мире самих сказок, внутри иллюстраций. Они украшают наличники терема на рисунке для сказки «Белая уточка».

«Баба-Яга и девы-птицы» (1902) – один из самых необычных и завораживающих рисунков Ивана Билибина. Это не иллюстрация к сказке, а именно фантазия художника на тему русского фольклора и славянских мифов. В заснеженном лесу стаи чудесных птиц, в том числе птицедев, слетаются к избушке Бабы-яги. Корыто, из которого они собираются кормиться, наполнено то ли вином, то ли кровью. Билибину удается передать ощущение древнего, чуждого человеку мира, волшебного и языческого.

Сильно изменился за столетия и облик чудесной птицы гамаюн. Изначально это не птицедева, а просто райская птица, причем опять же пришедшая не из фольклора, а из русской книжности, где впервые упоминается в переводах «Христианской топографии» Козьмы Индикоплова. В самом названии «гамаюн» чаще всего видят заимствование из иранской и тюркской традиции, где «хумай» – птица счастья и процветания, одаривающая властью избранных. На визуальный образ птицы гамаюн повлияло то, что чучела настоящих тропических птиц, которые привозили в Европу с XVI века, были лишены лапок. Поэтому до конца XVIII века эти создания считались безногими от природы. Подобное представление нашло отражение в русской традиции XVII века (например, на миниатюрах в «Букваре» Кариона Истомина). Безногая Гамаюн, сидящая на пушке, даже попала на герб Смоленска, где известна в такой иконографии со второй