Новая зав. отделением, нестарая, собой недурная, приняла меня любезно-настороженно:

- Мы вас перегружать не будем. Полставки, три дня в неделю. И, разумеется, никаких дежурств! Николай Максимович мне все объяснил. Ваши заслуги перед больницей, долголетний стаж, опыт...

Перестарался Главный, создавая мне "щадящие условия"!

- И что же я буду делать эти три дня?

- О, дела для вас хватит! Помогать врачам советом. Подменять, если кто заболеет... Оформлять документацию...

Только этого мне не хватало! Прямо - к Главному. Вскочил из-за стола, поцеловал руку (опять пришлось отдирать ее от костыля):

- Кира Петровна! Золотко! Наконец-то!

- Я насчет работы. Я бы хотела работать, как все другие врачи. Дежурить...

- Я как раз хотел создать для вас режим наибольшего благоприятствования.

- Мне он не нужен, этот режим.

- Вам он как раз предписан. В ваших документах... Если я его нарушу, придется отвечать.

- Но я...

- И не заикайтесь!

Я не заикнулась и вышла.

Что ж, пришлось приступить к работе в этом самом "режиме наибольшего благоприятствования". Единственное, от чего я категорически отказалась, это от оформления документации (почерк!). Никто спорить не стал. В остальном мои обязанности были неопределенны. С советами к врачам я не лезла, а они не спрашивали.

К счастью, Нина Константиновна, прежде опасавшаяся хворать, стала брать бюллетени все чаще. Ее больные стали почти "моими"...

Все бы ничего, если б не костыли проклятые! Как трудно на них дойти до ординаторской, до палаты! Как гнусен стук резиновых наконечников: туп, туп... Я сама себя ненавидела на костылях.

А самое тяжелое - это жалость в глазах больных. Они меня жалели - не я их.

Казалось бы, приобретенный опыт - ведь сама побывала по ту сторону преграды! - должен был сделать меня лучшим врачом. Ничего похожего! Из-за преграды я вернулась но лучшим врачом, а худшим.

Как ни странно, иногда полезнее мало понимать. Преграда, отделяющая врача от пациента, по-видимому, полезна. Врач должен быть для больного существом высшим, почти недоступным. Его снисхождение должно восприниматься как милость.

Пока я была в полной форме, пока больные любовались, гордились мной, они как-то больше мне верили.

Эта преграда, которую я осознала, оказавшись по ту сторону, стала у меня чем-то вроде навязчивой идеи. Она преследовала меня, играла со мной в прятки, все время меняя место. То она отделяла меня от больных, то от коллег-врачей. А то и вовсе распадалась на части, что-то загораживавшие, а что-то - нет.

Мучительно не хватало мне былой авторитетности, самоуверенности, а главное, счастья! Как это ни парадоксально, врач, чтобы хорошо лечить, должен быть счастлив. "Врач одним своим видом должен вселять в больного бодрость, надежду, веру в выздоровление", - кажется, что-то в этом роде говорила я в прошлой жизни сыну Мите. А какую бодрость могла вселить в больного я теперешняя, убогая, на костылях?

Так что первое время работать было тяжело. Прибавьте к этому мое неопределенное, межеумочное положение в больнице. Отсутствие четких обязанностей. И работу свою я теперь любила по-новому - смиренно, сомневаясь в себе. Без азарта прежнего, без запоя, без трепета. Просто ходила - и все.

Сына Митю - теперь уже врача - я видела редко. Работал в другой больнице, на окраине. Правда, город не велик, но расстояние порядочное. Занят был по горло - дежурства, дежурства... Иногда все-таки выбирал время, заходил ко мне. Я поила его чаем в кухне, все еще не ставшей моей. Суховат, точен, немногословен. Видимо, неплохой специалист. Иногда даже помогал мне советом. Но улыбки его не было - Митиной улыбки, которую я так любила... Порой хотелось попросить: да улыбнись же!

Они с Люсей и двумя девочками жили теперь в моей бывшей комнате. В моей бывшей квартире, которая все больше становилась не моей, Люсиной. Только кариатиды да мраморная лестница оставались прежними; внутри - все другое. Девочки - Нюра и Шура - миленькие, но застенчивые. Меня дичились.

- Мама, это временно, - не уставал повторять Митя. - В любую минуту, если тебе будет там плохо, мы твою комнату освободим.

Не понимал, что мне не "там" плохо, а вообще. Где бы то ни было. С самой собой плохо.

Валюн с Наташей по-прежнему обитали во второй, бывшей "мальчишьей", комнате. Как-то случайно дверь туда осталась открытой, и я, проходя, ужаснулась. Это уже не беспорядок, а помешательство. Кучи обуви, одежды, куски хлеба, грязная посуда. Никогда не убираемые постели...

Самих "молодых" я видела редко. Валюн - чужой, уже не говоря о ней. Жили по-прежнему, как птицы небесные. Ссорились, мирились, пропадали, появлялись, нигде не учились, нигде не работали...

"Что же ты их не призовешь к порядку?" - спрашивала я Митю. Он только рукой махал. Мою денежную помощь отвергал категорически: "Сам теперь зарабатываю". - "Много ли?" - "Пока хватает".

Люся тоже отказывалась от денег: "Что вы, Кира Петровна! Все равно мы с Дмитрием Борисычем собирались комнату снимать!" Ходила ко мне раз в неделю делать большую уборку (мне с костылями не под силу). Была немногословна, сдержанна.

Так все и шло. Не то чтобы хорошо, но и не совсем плохо. Временно.

Настоящего дома у меня не было. Было жилье. Был хозяин жилья, Чагин, всегда вежливый, внимательный, до крайности ненавязчивый. Обедали мы порознь - в больнице или в соседней пельменной. Но по вечерам пили чай по-домашнему, в кухне за круглым столом, под сенью молочно-матового абажура с бисерной бахромой. "Еще родительский, - сказал как-то Чагин, помню его сколько себя". Как мог этот абажур сохраниться? Ведь война была, оккупация? Удивилась, но ни о чем не спросила. Его жизнь, его абажур. Его прошлое. Ни о чем таком речи не заходило. Как только разговор грозил туда соскользнуть, Глеб Евгеньевич властно его останавливал. Сегодняшний день пожалуйста. Моя жизнь - сколько угодно. Его жизнь - ну нет.

О плате за комнату - "по улыбке в день" - он не вспоминал, а я тем более. Был властен, внушителен, даже загадочен со своим оранжевым, из-под крутых век, немигающим взором. При нем я себя чувствовала в высшей степени "по ту", а не "по эту" сторону преграды. Я - больная, он - врач.

Обсуждали мы, между прочим, и