печку-то Велимира толком не протопила, Крада епанечку распустила в поясе, но снимать не стала. Так и устроилась на том самом месте на лавке, где несколько дней назад уже сидела.

— Проклятой ту самую полынью называют? Где Ненашу топили, а потом сани Варфа нашли?

— Она самая, — сказала межмеженка. — Только с тех пор, как девчонку… того… полынью эту то видят, то не видят. Плохое место.

— Понятно, — Крада вздрогнула, вспомнив лёдволков вокруг тёмного, страшного. — Тут такое… — Она вздохнула. — Я, кажется, крупно дрозда дала. — Перехватив недоуменный взгляд межмеженки, пояснила. — Ошиблась шибко. И так, что не знаю, как и быть теперь. В общем…

Велимира села напротив, руки нервно затеребили бахрому на салфетке.

— Ты знала, что Зора была беременной?

— Как⁈ — вскинулась межмеженка. Новость так ее поразила, что даже лицо порозовело, стало более живым.

— А вот так. Неужели никто не знал?

— Да говорю же, сама собой, гордая жила. Гости к ней не захаживали, ну, кроме… — Велимира усмехнулась. — А зимой под зипуном живот-то разве разглядишь? Только если баба свою тяжесть с гордостью несёт. А если скрыть хочет… Но как?

— Точно не знаю, — Крада покачала головой. — Только думаю, дело было: роды Варф сам принимал, и что-то пошло не так. В общем, сгибнула Зора в родах, а мужик испугался, что наружу всё выйдет. Ну, полюбовница-то всё равно мертва, дитё не народилось, чего ему устроенную семью терять? Вот он и стопил любимую под лёд. А дитё… Оно прямо в брюхе и замерзло. Не знаю, как эта нечисть называется, в которую нерождённый обернулся, не сталкивалась никогда с таким. А только это не отец Варьку в полынью зовёт. Этот… Братец мальчишку моровками и лёдволками кружит, чтобы тот добровольно ему сдался. Сам захотел. И Лесь пропал, так как между лёдволком и Варькой встрял…

— А ты откуда знаешь? — вскинулась Велимира. — С чего такая умная?

— Видела, — кивнула Крада. — Сегодня ночью, когда пошла за Варькой к той самой полынье. И говорила с… тем. С нерождённым. А ещё… Я ему имя дала, думала обхитрить: имя взамен брата. Только он дар мой принял, а Варьку не отпустил. Вот такие дела. Сказал ждать самой длинной ночи.

Велимира несколько минут вообще ничего не могла произнести. Потом голос прорезался, хрипловатый, натужный:

— Ты, конечно… Но и я хороша. Не поняла, не разгадала, на Варфа межу ставила. Да хотя… Если бы и поняла, какой прок? Ставится-то на кости, а какие кости у нерождённого? Не знаю, Крада… Что же делать нам? Нам всем?

— Варьку посторожит мой кречет, Волег. Сейчас — Лесь. Я, вообще-то, не сказки сказывать пришла, это между прочим. У тебя трав много, мне нужна…

Крада снова ругнулась про себя, что не слушала батюшкину науку.

— Знаешь, на болотах растет, красная такая, вроде папоротника, называется Стожар. Сердце разогнать.

— Ну это, — Велимира, кажется, даже обрадовалась, что и она вот пригодилась. — Подожди.

Она тихой блазенью подплыла к тёмному углу у печки, где на гвоздях висели связки всякого сушняка. Долго шарила руками, что-то бормоча про себя. Наконец сняла один пыльно красноватый пучок и принесла его к столу.

— Не знаю, то ли ты ищешь, у нас называют Марьин корень, он и в самом деле жар сердцу даёт.

Крада несколько минут бестолково пялилась на красноватый пучок, который не вызывал в памяти никаких узнаваний. Потом махнула рукой:

— Точно для сердца? Давала ли ты его кому-нибудь и не умер ли этот кто-то?

Велимира поджала губы:

— Я не травница, но Марьин корень знаю.

Крада взяла пучок, покрутила его, будто пытаясь почувствовать ту самую силу, ничего не увидела, и решила поверить межмеженке на слово. Всё равно другого варианта у неё не было. Махнула рукой, сунула за пазуху.

— Ладно, — сказала она, уже поворачиваясь к выходу. — Попробую. А как… сколько?

Велимира, всё ещё поджав губы, махнула рукой — то ли «не знаю», то ли «сама разберёшься».

— Щепотку на мелкую миску. Цвет чтоб как у слабого взвара был, а не как кровь.

Глава 13

И крута гора, да миновать нельзя

Крада растолкла в ступке щепотку рыжего корня. Звук был сухой, злой. Брала меньше, чем советовала Велимира: боялась.

— Наливать, что ли? — спросила бабка, замерши с чугунком у приоткрытой печной дверцы. В её голосе была та же виноватая беспомощность, что и у межмеженки.

— Лей, — бросила Крада, просеивая пыльную труху в глиняную кружку.

Кипяток ударил паром, и запах пошёл по избе сразу — не травяной, а ядрёный, горьковато-сладкий, с железным привкусом крови на языке. Багровая муть поднялась со дна, окрашивая воду в цвет старого засохшего рубина.

Бабка отшатнулась от стола, рука сама потянулась к нательному оберегу — маленькому деревянному коньку на шнурке. Губы её беззвучно шевельнулись старым заговором-оберегом, тем, что говорили над зельем от лихорадки.

— И это в него… — прошептала она, и в голосе слышалось не благоговение, а сомнение в самой природе такого лекарства.

Крада не ответила. Помогла приподнять голову Леся. Он был тяжёл и безволен, как мешок с костями. Она разжала ему челюсти, влила первый глоток.

Он не проглотил сразу. Жидкость вытекла обратно, жёлто-красная, как гной с сукровицей. Крада вытерла ему подбородок рукавом и влила снова, настойчивее, зажимая нос. На этот раз взвар прошел: Лесь дёрнулся всем телом, сухое горло сглотнуло с булькающим звуком.

Так, с боем, по капле, они влили в него полкружки.

Сначала — ничего. Тишина, прерываемая только хриплым дыханием. Бабка шагнула вперёд, но Крада жестом остановила её.

— Не трогай. Пусть трава работает.

Сама устроилась на табурете, не сводя с Леся глаз, а бабка стояла у печки, заламывая руки.

— Ну что? — прошептала она через пять минут. — Как он?

— Ждём, — коротко бросила Крада. Сама не знала, чего ждать.

— Одежда… — вдруг забормотала бабка, отступая к двери, глаза её округлились от нового страха. — Если вспотеет, так вся мокрая опять будет… У меня чистая есть… Я… Я принесу! Пока ты тут, есть, кому присмотреть…

И она выскользнула за дверь.

Тишина, оставшаяся после неё, стала гуще и звонче. Теперь в избе было только двое: Крада, прикованная к табурету, и Лесь, привязанный