детей одевают, как на праздник. Вот там и подают кисель из теста! Некоторые, смиловавшись над гостями, добавляют в него сироп от варенья. А кто-то подает как есть – серый!

Не любила я его жуть как. Но приходилось по правилам съесть ложку. На годовщину смерти деда бабушка тоже пекла пироги, варила кашу и готовила кисель. Вот тут-то моя помощь и пригождалась в её труде.

– Иди мой тесто! – велела бабка. И, единожды научив меня, часто ловила потом и ругала, когда я, украв из квашни кусочек, мусолила его в воде ради того, чтобы в итоге получить хреновинку в виде резинки.

И вот ту самую жидкость после процеживания и отделения крупных частиц муки можно смело считать готовым крахмалом. Но мне нужен был сухой крахмал. Для чего? Для того, чтобы пересыпать им слои.

– Алена, есть у нас чистая пшеничная мука? – автоматом спросила я.

– А как же, матушка! Ты чего это… Тимофей на днях вернулся с мельницы. Первую телегу уже перенесли в лари, – Алёна глянула на меня с подозрительностью.

– Точно, – я тихонько хлопнула себя по лбу и снова прикусила губу.

– Принеси пару кружек муки. И снимай пока с огня оставшиеся тазы с повидлом.

– Барыня, вы чего это? Там еще и сахар даже не растаял! Ему вариться и варить…

– Ты же воду еще не добавила? – испугалась я.

– Как вы велели: по кружке только. Добавляю, когда совсем начинает прилипать. Вы ведь густой хотели! – кухарка была напугана, что сделала что-то не так.

– Вот и хорошо. Снимай с огня, а я сама найду Машу и отправлю за мукой, – я вылетела из кухни и, отгоняя пресловутые мысли о том, что испорчу целый таз, помчалась в гостиную, где Мария чистила паркет.

К слову, чистили его каждый день. У меня даже было желание перекрыть некоторые участки дома, чтобы эти «ширк-ширк», издаваемые щеткой, не звучали весь день.

Действовать с мукой пришлось аккуратно: я сначала добавила в муку воды совсем немного, дождалась, когда получится комочек теста, и продолжила по чуть добавлять воду.

Когда вымыла все тесто и в руках осталась та самая «резинка», почувствовала, как глаза заволокло слезами.

– По сути, мы можем создать простое, дешевое и в нашем случае доступное лакомство! – прошептала я.

– А крахмал тебе на что? – удивленно спросила Алёна, и я уставилась на нее удивленными глазами.

– Так ты знаешь о крахмале?

– А то! Киселю хотите, так бы и сказали, – обиженная кухарка надула щеки.

– Не злись. Я хочу попробовать кое-что ещё сделать. Отложи из таза яблок с сахаром в котелок. Давай! И ставь его на огонь. Как загустеет, зови меня. Воду больше не лей! – приказала я и вернулась к нашему рулету из повидла.

Отрезала край. Слои соединились между собой, он был дюже липким, но всё же рисунок сохранился. И тут я вспомнила о сахарной пудре!

– Алена, выноси пока тазы на улицу. Гаси огонь во второй печи. У нас теперь совсем другой план! Будем варить пробы до тех пор, пока не получится то, что надо! – приказала я.

Остаток дня, вечер и ночь мы «мыли» тесто, варили, смешивали, записывали соотношение продуктов, время варки и мощность жара, на котором все это варилось.

И когда, пропустив завтрак, вылили очередное варево на бумагу, в кухню сунула нос Мария.

– Василий Данилович велел спросить… мол… его не обязательно, а вот Кузьму надо покормить. Он и так без завтрака, а ужо обед, – боясь очередного посыла ко всем чертям, девушка поспешила ретироваться.

Я ахнула, поняв, что мы почти сутки здесь экспериментируем без сна и еды. Никогда я не была маньяком кухни, но этот процесс меня просто выкинул из жизни.

– Алёна, делай яичницу на большой сковороде, заваривай чай. А я видела где-то простоквашу: сейчас быстро напеку оладий! – пребывая всё ещё в шоке, приказала я и, бросив последний взгляд на остывающую парующую массу на столе, решила, что опыты провалены.

Глава 28

Яблочная эпопея, так меня затянувшая, позволила ощутить себя и поварихой, и кондитерской феей, и даже немножко разочароваться в продукте.

Новых забот хватало, но обедать семья должна, даже если ты сама забываешь о еде.  За обедом, когда на стол водрузили только что приготовленные нами яства, Кузя ёрзал на стуле, словно на нём сидела сотня муравьёв. Его глаза, в последнее время обычно серьёзные, с воодушевлением устремленные на нового учителя, сейчас светились нетерпением.

Напротив него, по правую руку от меня, сидел Василий. Одет в чистую, но простую рубаху. Волосы цвета спелого ржаного хлеба аккуратно зачесаны назад. Ел спокойно, неторопливо. Но краем глаза я замечала, как он подсматривает за мной.  Его внимательные взгляды будто пытались расшифровать меня.

Василий, как я успела заметить, был человеком обстоятельным и вдумчивым, что, конечно, контрастировало с его молодым возрастом. И всё же сквозь эту сдержанность проглядывало какое-то внутреннее напряжение, словно вопреки отговоркам, он всё ещё чувствовал себя виноватым и обязанным за то, что его мать не оказала своевременной помощи.

– Матушка, – наконец не выдержал Кузя, отложив ложку. – Василий Данилыч обещал… – он запнулся, ища поддержки у своего молодого наставника.

Василий, чуть заметно кивнув, мягко продолжил сам:

– Алла Кузьминична, скоро начинается сезон охоты. Я, с вашего позволения, хотел бы взять Кузьму с собой. Ему уже пора учиться управляться с ружьем, да и верховая езда на природе – совсем другое дело, нежели на манеже. Мальчик способный, да и азарт в нём есть.

Медленно отрезая кусок оладья, я подняла взгляд на Василия. Его глаза излучали почти мальчишескую надежду, смешанную с твёрдой уверенностью в своих силах. Кузя же, казалось, перестал дышать вовсе: его маленькие кулачки сжались, прикушенная губа белела.

Я прекрасно видела, как он ждёт этого разрешения. В прошлой жизни ни за что бы не позволила – слишком опасно, слишком много непредсказуемых факторов. Но здесь… здесь было другое время, другие правила. И, как ни крути, Кузя был мальчиком, которому предстояло стать мужчиной.

– Охота,