спокойные. Не спешил. Не бежал. Просто шёл.

Феофан заметил меня, когда я был в пяти шагах. Обернулся, прищурился:

— А, это ты, выскочка? Тот, что без руля прошёл? Что, за дружка своего заступиться решил?

Я не ответил. Просто подошёл ближе. Остановился в двух шагах от него.

Молча наклонился, поднял модель из грязи, куда Феофан её бросил. Отряхнул. Осмотрел — вроде цела, ничего не сломано. Отдал Кузьме, который всё ещё стоял на коленях.

— Держи, — сказал я коротко.

Кузьма взял модель, прижал к груди. Посмотрел на меня снизу вверх — взгляд благодарный, но испуганный. Он боялся за меня.

Я выпрямился, повернулся к Феофану.

Он смотрел на меня с нескрываемым раздражением:

— Ты что, оглох? Тебя спрашивают!

Я смотрел на него долго и оценивающе. Так Глеб смотрел на конкурентов на турнирах — ища слабости, рычаги давления, точки приложения силы.

Феофан был крупнее меня. Сильнее физически. У него за спиной стояла свора. У меня никого.

Драться с ним было бы глупо. Я проиграл бы.

Но драка — это не единственный способ победить.

— У тебя завтра Большой Смотр, боярчик? — спросил я спокойно, не повышая голоса.

Феофан моргнул, сбитый с толку неожиданным вопросом:

— Что? Какой смотр?

— Большой Смотр, — повторил я терпеливо. — Главный Мастер объявлял три дня назад. Завтра утром все студенты должны предстать в парадной форме. Чистые кафтаны, начищенные сапоги, причёсанные волосы. Проверка. Кто не соответствует — штраф. Повторное нарушение — отчисление. Ты слушал объявление?

Феофан нахмурился:

— Слушал. И что?

Я кивнул на его кафтан:

— Посмотри на подол.

Феофан опустил взгляд.

На нижнем крае его дорогого, расшитого серебром кафтана красовалось огромное грязное пятно. Свежее. Мокрое. Видимо, он наступил в лужу или задел что-то по пути.

Феофан увидел пятно. Лицо его вытянулось.

— Чёрт, — выругался он. — Когда это…

Я продолжил спокойным, почти участливым тоном:

— Грязь на парадном кафтане — это нарушение дисциплины. Главный Мастер не любит нерях. Особенно из благородных семей. Он говорит: «Если сын боярина не может содержать себя в чистоте, как он будет содержать в порядке судно?»

Феофан слушал, и я видел, как в его глазах появляется беспокойство.

Я сделал паузу, потом добавил — как бы невзначай:

— Конечно, можно попытаться отстирать. Но это серебряная вышивка. Если стирать неправильно — потускнеет. Потеряет вид. А новый кафтан… сколько такой стоит? Рублей двадцать? Тридцать? И главное — где достать до завтра? Лавки закрыты вечером. Портные не шьют за ночь.

Феофан побледнел. Он посмотрел на пятно, потом на меня, потом снова на пятно.

— Ты… ты это специально, — начал он, но голос дрогнул.

— Я ничего не делал, — ответил я честно. — Ты сам наступил в грязь. Я просто указал на пятно. Дружеский совет, так сказать.

Я сделал шаг ближе. Понизил голос — не угрожающе, а доверительно, почти по-свойски:

— Слушай, Феофан. Мы с тобой можем продолжать эту игру. Ты будешь отбирать у Кузьмы его модели. Я буду их возвращать. Ты будешь злиться. Я буду находить новые способы тебе насолить. Но кому от этого польза?

Феофан молчал, хмурясь.

— А можем договориться, — продолжил я. — Ты оставляешь Кузьму в покое. Совсем. Не трогаешь его, не задираешь, не отбираешь его вещи. А взамен я не буду замечать всякие мелочи. Типа грязи на кафтане. Или того, что ты опоздал на лекцию. Или того, что списывал с чужой работы. Просто не буду замечать и никому не скажу. Тихо-мирно.

Я выдержал паузу, глядя ему в глаза:

— Или можем воевать. Но учти: я уже прошёл испытание без руля. Меня пытались вычеркнуть из списков — не получилось. Я не боюсь грязных игр. И у меня хорошая память. Очень хорошая. Я запоминаю, кто что делает. И когда придёт время — я использую это.

Это была не угроза. Это была констатация факта. Холодная. Деловая. Без эмоций.

Феофан смотрел на меня, и я видел, как в его голове идёт расчёт. Он не был глупым — просто избалованным. Он понимал: воевать со мной — это риск. А риск ради того, чтобы потешить самолюбие и поиздеваться над Кузьмой… стоит ли оно того?

Он посмотрел на своих дружков. Те переглянулись, пожали плечами. Им было всё равно. Это была не их война.

Феофан выдохнул. Отступил на шаг.

— Ладно, — сказал он резко. — Пусть таскает свои деревяшки. Мне плевать.

Он развернулся к своей своре:

— Пошли. Мне нужно кафтан отчистить, пока не поздно.

Они ушли. Быстро, не оглядываясь. Феофан шёл впереди, сжав челюсти, злой и униженный, но побеждённый.

Я остался стоять во дворе.

Кузьма медленно поднялся с колен. Отряхнул штаны от грязи. Прижимал модель к груди, словно боялся, что её снова отберут.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Ты… ты даже не ударил его, — сказал он тихо. — Просто говорил. И он ушёл.

— Драться — глупо, — ответил я. — Он сильнее и крупнее, с ним дружки. Я бы проиграл. Но есть вещи страшнее кулаков.

— Какие?

— Последствия, — сказал я просто. — Он боится последствий. Боится, что его накажут. Боится, что я устрою ему неприятности. Что отомщу, но не сразу. Этот страх сильнее, чем страх перед дракой.

Кузьма молчал, переваривая эту мысль.

Потом кивнул медленно:

— Ты странный, Мирон. Ты не дерёшься как другие. Ты думаешь. Ты ищешь слабости и бьёшь туда, как… как инженер. Только не с механизмами, а с людьми.

Я усмехнулся:

— Люди — тоже механизм, Кузьма. Сложный, но предсказуемый. У каждого есть рычаги, надо только найти их и нажать.

Кузьма посмотрел на меня почти благоговейно:

— Ты защитил меня. Второй раз уже. Почему?

Я пожал плечами:

— Потому что ты мой человек. Мой инженер. И никто не имеет права трогать моих людей.

Кузьма молчал. Потом тихо, почти шёпотом:

— Спасибо.

— Не за что, — ответил я. — Просто береги модель. И не носи её на виду. Феофан, может, и отстанет, но найдутся другие идиоты.

— Я спрячу, — кивнул Кузьма. — Унесу в подвал. Там надёжнее.

Он развернулся, чтобы уйти. Потом остановился, обернулся:

— Мирон… а ты правда думаешь, что мы построим это? Переправу? Механизмы? Всё, что ты говорил?

Я посмотрел на него — худого, сутулого парня с затравленными глазами, который два