На той стороне за её голосом звякала посуда, кто-то в коммунальном коридоре включил радио, передавали концерт. Договорились, что он приедет, как только закроет дела в командировке. Через несколько минут простились.

К концу недели рюкзак был собран. Тёплая одежда — в начале ноября в степи холоднее, чем было в сентябре, — копия записки в папке, бритва, смена белья. В субботу изделие грузили на спецпоезд в Подлипках, но это шло без него. Второй спутник собирали под сжатый срок, и весь отдел знал только свою часть графика, а Аркадий знал свою.

В воскресенье двадцать седьмого октября, днём, на Казанском вокзале стояли тёмно-зелёные вагоны без маршрутных табличек, только с номерами на торцах. Между пассажирскими тянулись товарные платформы с накрытым брезентом грузом и часовыми у сцепок. Сопровождающие в штатском на перроне сверяли пропуска по списку. Группа ОКБ-1 заходила в вагон как обычно.

Аркадий поднялся в тамбур, прошёл в коридор и узнал всё: узкую дорожку тёмно-красного цвета, лампы в матовых плафонах, медные ручки купе. Всё стояло на тех же местах, и он стоял на том же месте. Нашёл своё купе, забросил рюкзак на верхнюю полку и сел к окну.

Поезд тронулся в начале третьего. Город кончился быстро, потянулись подмосковные перелески, потом поля, к ночи за окном была уже тёмная средняя полоса с редкими огнями. Степь пошла к вечеру следующего дня — поздняя, бурая, с низким серым небом без просвета; у разъездов лежал снег пятнами, не сплошной, прихваченный по краям канав. В купе было тепло: батарею под нижней полкой топили, отопление включили на весь состав. В коридоре держался прохладный сквознячок. Аркадий смотрел в окно и не записывал — коленкоровая тетрадь со станциями и временами осталась в прошлой поездке, теперь он просто смотрел. Колёса стучали на стыках тем же стуком.

Кошкин сидел у столика с раскрытой папкой расчётов, очки в тонкой металлической оправе сдвинуты на кончик носа. Работал в дороге, как работал бы за своим столом, изредка делая на полях короткие пометки карандашом. Под вечер, не поднимая головы от листа, сказал:

— Ефремов, надо будет посмотреть по каналу давления в МИКе. На стенде проверим, все до стыковки.

— Принято.

Больше за весь день он к Аркадию не обращался. В соседнем купе ехал Семихатов, старший группы СУ полигона; раз прошёл по коридору в круглых очках, остановился у их двери, спросил кого-то из своих, прошёл ли проводник с чаем, и двинулся дальше. Перекинулся парой слов с Аркадием. Теперь они работали порознь — Семихатов по общей системе управления ракеты-носителя, Аркадий по второму изделию, через Кошкина, и линии не пересекались.

Проводник в форменной шинели разнёс чай в подстаканниках ближе к ночи. Аркадий выпил, не вставая. За окном проходили редкие огни разъездов и снова темнота. Дорога была знакомая, и это была норма — не та новизна, что в первый раз, а работа, у которой есть свой маршрут.

На разъезд Тюра-Там состав пришёл поздним вечером во вторник. У платформы ждал старый ПАЗ; в темноте, под сухим ровным ветром степи, группа перешла из вагона в автобус. Ветер был без влаги и холоднее сентябрьского — термометр у вокзальчика показывал к нулю. Ехали в жилую зону минут двадцать по бетонке.

В гостинице ИТР администратор в платке выдала ключ с деревянным номерком и стопку постельного со стойки, отметила фамилию в журнале заселения. Больше она на него не смотрела, да и он на неё, не стараясь подметить, та ли эта женщина с прошлого раза. Коридор был длинный, с потёртым линолеумом, лампочки горели не во всех патронах, пахло извёсткой и керосином, под ногами поскрипывали доски. Аркадий дошёл до своего номера, коридор вспоминался шагами. Он уже знал, что стоит ему отворить дверь, как он увидит картину с прошлой поездки.

И верно: те же койки под серыми одеялами, графин, лампа на короткой ножке — только шкаф на двоих прибавился. На второй койке уже разбирал вещи сосед — инженер из группы СУ, немолодой, молчаливый. Кивнул и продолжил стелить, не сказав ни слова.

Аркадий разделся, расстелил казённое постельное, выложил из рюкзака бритву и папку на тумбочку. Лёг, посмотрел в потолок. По штукатурке шла трещина — тонкая, от угла к плафону, с одним коленом посередине. Новая трещина, не та, что была в другом номере, и не та, что в общежитии над его кроватью. Когда-то такая чужая линия на потолке была бы знаком не своего места; теперь любое место было таким, и это была норма. Он отметил трещину и больше об этом не думал.

Из форточки тянуло сухим воздухом, без порывов. В графине была вода, привозная из цистерны, без какой-либо мути. Откуда-то из степи доносился далёкий гул на одной ноте: МИК работал в ночную смену. Сосед погасил свет над своей койкой, повернулся к стене и затих.

Окно номера выходило в степь, и в полутора километрах за ним лежала стартовая площадка. Аркадий привстал на локте, посмотрел. Площадка была пустая — ракету ещё не вывезли. На ферме обслуживания горели редкие огни, внизу по периметру — фонари, и между ними темнота. Через несколько дней на этой площадке встанет ракета со вторым спутником, а сейчас там было пусто и тихо. Он опустился на подушку, погасил настольную лампу. Гул из степи шёл не меняясь. Завтра был первый рабочий день в МИКе.

Оставшиеся до вывоза дни собрались в один ритм. Группа подгоняла систему стабилизации под массу контейнера и прогоняла телеметрические каналы на новый полезный груз — задача сжалась ещё в Москве, в октябре, когда дату передвинули с седьмого на третье, и теперь работали по сжатой норме, без новых сокращений на ходу. Второе изделие было тяжелее первого спутника и иначе держалось на центральном блоке; стабилизацию надо было пересчитать под этот вес и проверить, что каналы давления и температуры дойдут до борта без потерь. Аркадий считал, сверял каналы по стенду, писал. Один разъём на стенде шёл с люфтом, и полдня ушло на то, чтобы понять, что дело не в расчёте, а в контакте. Время на полигоне шло гуще, чем в отделе: короче перекуры, длиннее смены, меньше слов. Он был внутри этого ритма уже как свой, без той оглядки, что держала его в сентябре.

На оперативках Кошкин вёл коротко, без вступлений и без приветствий, очки в тонкой оправе на кончике носа. Семихатов один раз доложил по своей части — общая система управления ракеты-носителя, контрольный прогон