недоверием посмотрели на голого коротышку. Тот напыжился, привстал на мыски, словно вырос, и громовым зычным голосом, рубя воздух кулаком, начал:

В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето, была жара, жара плыла – на даче было это.

Пригорок Пушкино горбил Акуловой горою, а низ горы – деревней был, кривился крыш корою.

А за деревнею – дыра, и в ту дыру, наверно, спускалось солнце каждый раз, медленно и верно…

Теперь вся компания смотрела на него как завороженная. Коротышка не только словно стал выше, он декламировал «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» громовым голосом горлана-главаря, даже лицом напоминая большеротого, крупноносого поэта-футуриста, с которым все собравшиеся были коротко знакомы. Бесик однажды видел его наяву, когда тот приезжал в Тифлис и выступал со стихами в переполненном театре имени Руставели. А передразнивать и подражать тифлисец умел сызмальства. Дар! Неведомый провинциал артистично добасил знаменитые стихи до конца:

Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить – и никаких гвоздей! Вот лозунг мой – и солнца!

Словно в подтверждение высокой миссии поэта, он отлепил дубовый листок, приставший к голой ляжке, и подбросил его в воздух. Все захохотали и смеялись до слез.

– Наш! Наш! Талант! – радостно заорала компания.

– Человек! – зычно крикнул Давид. – Пива новому стихарю!

Так Бесик влился в дружную артель. Более того, его устроили сотрудником в журнал «Щегол», возглавляемый Эсмарховым. Студент стал всеобщим любимцем, правда, пока еще с правами младшего соратника на побегушках. Однажды Давид дал ему десять червонцев и отправил в Столешников, там Бесику, взяв деньги, вручили засургученную коробочку, прибывшую накануне с Дальнего Востока. Изнывая от любопытства, он доставил ценную бандероль в редакцию, и главный стихарь дрожащими руками распечатал при нем посылку, осторожно вынул оттуда золотой наперсток для шитья, осмотрел со всех сторон и горько вздохнул:

– Не то!

– Обманули? Подделка? Латунь? – встревожился Арамов.

– Почему латунь? Золото! Но не в этом дело…

– А в чем же?

И тогда студент впервые услышал историю пропавшей пушкинской реликвии, а главное – он узнал, что обладатель легендарного «наноготника» получает вдохновенный литературный дар, чего ему-то как раз и не хватало. Стихари, поняв, что Бесик, будучи прекрасным рассказчиком, – писатель никудышный, стали относиться к нему с обидным небрежением: принеси из набора гранки, сбегай за семгой в Торгсин, передай любовную записочку смазливой машинистке… Оскорбившись, он задумал взять реванш и загорелся страстным желанием отыскать наперсток – для себя. Бесик окончил университет, стал печататься под псевдонимом Арамов, его опусы на фоне того, что лепили ударники производства, призванные ради классовой свежести в литературу, выглядели вполне сносно, их даже похваливали в прессе, и Арамишвили подал документы в Союз советских писателей, только что созданный по настоянию Горького…

Однако сначала в «Литературной газете», а потом и в «Правде» появились разгромные статьи «Над кем глумятся стихари?» и «Враги советского детства». Это теперь критическая брань на вороту не виснет, хотя, конечно, обидно, но в те годы за разносом в печати следовало суровое осуждение на собрании товарищей по ремеслу, а если этого было недостаточно, начинались аресты. Стихари, включая Арамова, вскоре очутились на Лубянке, где их обвинили в создании под видом литературной артели контрреволюционной организации, планировавшей убийство вождей. Чушь, конечно: все они были комсомольцами или даже членами ВКП(б). Последним взяли Давида, ему покровительствовал могучий Платон Керженцев, но и он ничего не смог сделать, когда его самого с высоких постов низвергли в Большую советскую энциклопедию. Всех артельщиков сослали, посадили или поставили к стенке, лишь следствие по делу Арамова прекратили за недоказанностью. Шептались, его спас земляк Лаврентий Берия. Эсмархова расстреляли последним, в 1941-м, когда умер от сердечного приступа Керженцев.

По литературным углам потом долго гадали, кто же погубил «красных стихарей». Ходили мутные слухи, будто в НКВД поступил пространный и убедительный донос, его приписывали критику Люсичевскому, он не раз громил в печати смешливых артельщиков «за глумление над советской действительностью» и консультировал органы по литературным вопросам, например в деле обэриута Николая Заболоцкого. В семидесятые годы Люсичевский возглавлял издательство «Советский писатель», и щепетильные авторы, хлопотавшие там за свои рукописи, во время аудиенции исхитрялись по-всякому, лишь бы не пожать директору руку, якобы обагренную кровью.

Но это, как говорится, «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». И вдруг некоторое время назад, видимо, к 125-летию со дня рождения Давида Эсмархова и к 80-летию со дня его гибели, на сайте ФСБ рассекретили многостраничный, дотошный донос на «Артель стихарей» за подписью… Кого бы вы думали? Бесариона Арамишвили. Вот так новость! Те, кто разбирается в вопросе, ахнули, хотя сенсация так и не вышла за узкий круг специалистов, занимающихся советской литературой 20–30-х годов. Народ Бесика успел подзабыть. Слава – продукт скоропортящийся. Вот если бы выяснилось, что Хазанов при коммунистах стучал на Жванецкого, совсем другое дело: сенсация! Манана Бесарионовна, как и подобает возмущенной дочери, уверенная в том, что это гнусная подделка, помчалась на Лубянку – жаловаться. Ее принял заместитель председателя и дал ознакомиться со всем делом: там в папке кроме доноса имелись еще пространные, с цитатами свидетельские показания Арамишвили, заверенные его подписью.

– Значит, папу пытали, – шептала и плакала она, вернувшись на работу.

– Всех пытали, – зачем-то брякнул я и поймал на себе ее ненавидящий взгляд.

«АРТ-канал», конечно, не мог пройти мимо юбилея великого Эсмархова, и на программу «Круглая дата» позвали в студию самого главного специалиста по стихарям профессора Сэма Робски, вызванного аж из самого Оксфорда. Я поздравил его с тем, что королева возвела маститого литературоведа в рыцарское достоинство, хотя родом он был из Одессы, и мы подробно поговорили о вкладе артельщиков в борьбу с тоталитаризмом и соцреализмом. Точнее, корифей вещал, а я внимал, вставляя вдумчиво-глуповатые вопросы, как положено опытному ведущему, и все ждал, когда же, наконец, он упомянет сенсационный донос на сайте ФСБ, потрясший научные круги. Однако сэр Робски виртуозно, как наперсточник с Привоза, петлял вокруг да около, напирая на нетипичную сексуальную ориентацию Эсмархова, много лет преданно любившего поэта Леву Ласкина, переводившего для «Щегла» лимерики:

Педагог-англичанин из Йорка

Утверждал, что хорошая порка

(Это общеизвестно!)

Детям так же полезна,

Как дожди виноградникам Йорка.

– Но кто же, кто же все-таки погубил «красных стихарей»?! – в оскликнул я. – Надеюсь, науке это теперь известно?

Роз-Мари, стоявшая за оператором Сансарычем, показала мне большой палец.

– Это было известно всегда, – г орестно вздохнул профессор. – Его погубила