сами пользовались лишь благодаря прежней снисходительности. Тогда не только отдельные лица, но и города и провинции получили для всех своих жителей право римского гражданства. Сенат наполнился провинциалами: в Риме обычным делом стали консулы, рожденные в Афинах, Вифинии, Сирии, Африке и других частях империи. Тем не менее различие между гражданином и подданным, между римлянином и чужеземцем, сохранялось – пока Каракалла не отменил его торжественным указом, как явствует из совместных свидетельств Диона и Ульпиана.

Легко догадаться о тех благовидных предлогах, которые выдвигал император. Было прекрасно объединить под одним именем все народы империи и сделать Рим общей родиной для жителей вселенной. [Примечание: Здесь автор иронизирует над декларируемыми целями Каракаллы, подчеркивая их показной характер.] Его истинный мотив, вполне достойный его, заключался в увеличении доходов казны. Граждане были обязаны платить несколько налогов, от которых были освобождены иностранцы. Таким образом, под видом привилегии и милости, Каракалла возлагал новые тяготы на всех своих подданных.

Вопрос о том, было ли это установление само по себе полезным или вредным для государства, представляет большую проблему, решение которой превосходит мои способности. Рим, предоставляя гражданство всем, кто ему подчинялся, полностью смешивая права победителей и побежденных, давал всем общие и равные основания любить его. Он присваивал себе всю доблесть и все заслуги, рождавшиеся в недрах его обширной империи. Но, с другой стороны, насколько должны были измениться его древние принципы из-за смешения с чуждыми взглядами и национальными предрассудками, которые приносила с собой эта толпа новых граждан? Даже привязанность к общей родине, уравновешенная и разделенная у них любовью к родной земле, неизбежно должна была ослабеть. И мы действительно видим, что Рим стал безразличен даже своим императорам. Диоклетиан за более чем двадцатилетнее правление почти никогда его не видел и обычно проживал в Никомедии, а Константин построил новый имперский город, чтобы основать там свою резиденцию.

Таким образом, все свободные лица получили по указу Каракаллы право гражданства, и в империи не осталось никого, кроме римлян. Казалось бы, вследствие этого должны были исчезнуть различия между свободными и муниципиальными городами, колониями, латинским и италийским правом. Однако их следы встречаются и в более поздние времена. Дело в том, что, по закону природы, старое никогда не уступает место новому сразу; и если оно не уничтожено насилием, оно всегда борется некоторое время, чтобы сохраниться хотя бы отчасти. Обсуждение этих деталей не входит в мою задачу: можно обратиться к диссертации Эзекииля Спанхейма о рассматриваемом здесь эдикте (том XI собрания «Римских древностей» Гревия).

Мне осталось рассказать только о военных походах Каракаллы, где на каждом шагу мы встретим доказательства того же самого заблуждения и расстройства ума, которые мы наблюдали до сих пор.

Первым проявлением его безумия в этом роде была его страсть к Александру. С детства он занимался и говорил только о подвигах этого знаменитого завоевателя; он стремился взять его за образец на всю жизнь и копировал то, что было легко имитировать – одежду и вооружение. Если находили какую-нибудь вазу или оружие, которое, как говорили, принадлежало Александру, он присваивал его себе как доказательство сходства. Среди статуй, которые он воздвиг этому князю во всех городах, а в Риме в частности – на Капитолии и во всех храмах, было несколько, на которых лицо было разделено пополам: одна половина изображала Александра, другая – Каракаллу. Он называл его «Августом Востока» и однажды написал сенату, что душа Александра перешла в тело Августа, чтобы благодаря долгой жизни этого императора возместить краткость своего пребывания в первоначальной форме. Не знаю, почему он не присвоил себе честь, которую воздал Августу, который, конечно, не претендовал на то, чтобы быть Александром.

Привязанность Каракаллы к Александру побудила его создать македонскую фалангу. Он сформировал корпус из шестнадцати тысяч человек, все – уроженцы Македонии, обученные и вооруженные по образцу древних македонян и командовали ими офицеры, носившие имена тех, кто служил под началом Александра. Он повсюду возил с собой множество слонов, чтобы изображать завоевателей Индии – Александра и Вакха.

Все, что касалось Александра, глубоко трогало Каракаллу. Его рвение к памяти этого царя дошло до того, что он возненавидел перипатетиков, потому что их учитель Аристотель считался некоторыми соучастником отравления и смерти этого князя. Это была чистая клевета, и само отравление, по крайней мере, весьма сомнительно; но Каракалла судил иначе и в результате хотел сжечь книги Аристотеля; и он сделал его учеников, спустя столько веков, ответственными за мнимые преступления их учителя. Он лишил их пенсий и других преимуществ, которыми они пользовались в Мусейоне Александрии.

Напротив, он особенно любил и покровительствовал македонянам. Однажды, заметив трибуна, который ловко и легко садился на коня, он сильно похвалил его и спросил, из какой он страны. «Из Македонии», – ответил офицер. «Как вас зовут?» – «Антигон». – «А вашего отца?» – «Его звали Филипп». – «У меня есть все, что я хотел», – сказал император. Он повысил македонского офицера, основываясь только на этом рекомендации, в воинских званиях, и вскоре после этого ввел его в сенат, дав ему ранг среди бывших преторов.

В другом случае перед ним предстал человек, виновный в нескольких преступлениях, но носивший имя Александр. Обвинитель в своей речи не щадил оскорбительных эпитетов и часто повторял: «негодяй Александр», «Александр, враг богов». Каракалла почувствовал себя оскорбленным, как если бы оскорбляли его самого, и, прервав адвоката, сказал ему: «Если Александр не защитит вас, вы погибли».

Страстно любя Александра, Каракалла не мог не хотеть быть воином; но не всем дано достичь высоты талантов этой героической души. Каракалла был солдатом, а не генералом: он любил военные упражнения. Он смешивался с последними из своих солдат в одежде, вооружении, трудах и простоте пищи. По словам Геродиана, он часто сам молол необходимое ему количество зерна, месил муку, пек тесто и ел хлеб, который был плодом его труда. Иногда он носил на плечах знамена легионов, которые у римлян были очень тяжелыми. Во всем этом, как я заметил у Диона, было больше показухи, чем правды, и Каракалла владел искусством ослеплять глаза видимостью, избегая реальной усталости. Но даже если бы этот князь действовал добросовестно, эти второстепенные занятия очень далеки от превосходства взглядов, внимания и знаний, необходимых для ведения войны; и об этом Каракалла даже не имел понятия. Он воображал себя Александром, потому что работал в траншее, точно так же, как он льстил себя мыслью, что перенес в себя и свою армию доблесть древних лакедемонян, потому что набрал одну или две когорты в области Спарты. И успехи соответствовали таким хорошо продуманным мерам: во всех войнах, которые он предпринимал, мы найдем почти исключительно позорные события, которые его тщеславие тщетно пыталось выдать за победы.

Он начал свои походы с посещения, то есть разорения Галлии. Г-н де Тильмон относит это путешествие к третьему году его правления. Беспокойство и легкомыслие этого принца, а еще более угрызения совести за свои преступления, и особенно за убийство брата, не позволяли ему оставаться в покое в Риме. Он прибыл в Нарбоннскую Галлию и по прибытии приказал казнить проконсула. Он совершал всевозможные насилия как против магистратов и должностных лиц, так и против народов Галлии; и, несмотря на некоторые тщетные притворные проявления милосердия, ложность которых легко было распознать, он показал себя таким, каким был – жестоким тираном, и вызвал всеобщую ненависть.

Можно предположить, что он вернулся в Рим либо в конце этого года, либо в начале следующего и привез с собой каракаллы – галльскую одежду, о которой я уже говорил в другом месте.

Вскоре он снова отправился в поход, чтобы вести войну в Германии за Рейном. Там он столкнулся с кеннами [6], малоизвестным народом, и с алеманнами, которые здесь впервые упоминаются в истории. Это имя, ныне столь знаменитое, заменившее название «германцы» и под которым