Карась посмотрел на меня, неуловимо качнул головой. Это был знак, что пацана пора отпустить.

Я разжал пальцы. Щипач подорвался с колен, отскочил на пару метров, но, что удивительно, в толпу не бросился. Замер, потирая покрасневшее запястье. Он таращился на Мишку недоверчивым, совершенно ошалелым взглядом.

— Артист? — переспросил парень. — Ростовский? Тот самый? Брешешь! Об Артисте, как началась война, никто не слышал.

— А должен был в передовице на первом листке рожей светить? — невозмутимо поинтересовался Карась.

— Быть не может… Правда Артист? Побожись! — глаза пацана округлились еще больше, — Тот самый, что спецвагон наркоматовский под Ростовом выставил?

— И это тоже, — Мишка криво усмехнулся. — И чего все этот вагон вспоминают каждый раз? Есть поинтереснее истории. Например, как у первого секретаря горкома Одессы именные «котлы» снял. Прямо с руки. Будем мои подвиги перечислять? Или ты делом займешься?

Пацан со смесью восторга и страха снова посмотрел на Карася, а затем, сорвавшись с места, нырнул в толпу. Мы со старлеем тоже отошли в сторону, чтоб не маячить прямо на проходе.

— Ничего себе… — Я хлопнул Мишку по плечу, — А ты у нас, оказывается, звезда воровского мира? Марвихер? Белая, так сказать, кость криминального общества? Что за история с вагоном?

Мишка недовольно поморщился. Зыркнул по сторонам. Вытащил из кармана папиросы, закурил.

— Дела давно минувших дней, Соколов. Чего языком трепать.

— И всё-таки? — я не отставал. — Для общего развития. Хочу знать, с кем бок о бок врагов разыскиваю.

Карась с досадой качнул головой:

— Ты же не отстанешь, да? Ладно. Черт с тобой. Тридцать девятый год это был, — тихо начал он. — Сам я с Ростова, но в то время уже знатно по Союзу колесил. Гастроль за гастролью. А тут в родной город занесло. Встретился с правильными порядочными людьми. Сидели на малине, на Богатяновском. Под хороший коньячок да балычок. Слово за слово, ну и взяли меня на понт. Мол, Миша Артист хватку теряет. Кто же на такое не ответит? А тут, как по заказу, на запасном пути станции стоял личный вагон одного очень жирного фраера из наркомата путей сообщения. Ехал на Кавказ пузо греть. По периметру красноперые с автоматами. Внутри два личных охранника. И представь, мне вдруг говорят, что я к этому пульману даже на пушечный выстрел не подойду.

— А ты?

— А я подошел. Надел лепень с иголочки — костюм-тройку, значит. Шляпу правильную. В руках кожаный портфель. Морда кирпичом. Сходу попер на охрану буром. Орал так, что у них фуражки посдувало. Представился особым порученцем из Москвы. С личной депешей от товарища Берии. Для такого даже форма не нужна.

Карась выпустил тонкую струю дыма. Глаза его весело блеснули.

— Охрана опешила. Стушевалась перед начальством. Сами дверь открыли. Захожу в купе. Этот хряк сидит в халате, коньяк глушит. Я ему сую под нос ксиву. Мне ее Лева Художник еще в тридцать седьмом справил. Был такой мастер. Бумажки рисовал — плакать от красоты хотелось! До революции в Азовско-Донской банк почти год фальшивые «катеринки» носил. Не поймали. Депешу, само собой, тоже он обеспечил. А в депеше черным по белому сказано, немедленно возвращаться в Москву.

— И что дальше? — с интересом спросил я.

— Пока фраер с перепугу по вагону метался, да в порядок себя приводил, красиво все сработал. Шмель толстый — лопатник, по-вашему — из висящего на крючке клифта вынул. Портсигар золотой со стола смахнул. И наградной шпалер из кобуры дернул. Прямо у него из-под носа. Три минуты на всё про всё. Потом развернулся и ушел.

— А охрана?

— Что охрана? — Мишка пожал плечами. — Я им на выходе еще и разнос устроил. За то, что службу несут халатно, пускают кого попало. Они мне честь отдали. Пропажу заметили только через час, когда поезд уже в дороге был. Пузатый с перепугу понесся обратно. А я в это время в кабаке на Садовой коньяк допивал. Выигранный.

— Про часы секретаря обкома лучше не спрашивать? — усмехнулся я.

— Почему? — Мишка искренне удивился, — Спросить можешь. За спрос денег не берут.

Он помолчал пару секунд, а потом невозмутимо добавил.

— Только я тебя Соколов к чертовой бабушке пошлю. Нет желания вспоминать прошлое.

— Слушай, а сколько тебе лет-то было? — мой взгляд оценивающе скользнул по физиономии Карасева, — Ты сейчас больше чем на двадцать пять не выглядишь.

— Было…— старлей щелчком отправил окурок в сторону железнодорожных путей, — Тогда было двадцать. Наверное. Точной даты своего рождения не знаю. Когда в детский дом попал, там примерно посчитали и в документы поставили. Сейчас вроде как двадцать четыре.

— Ну, по крайней мере теперь понятно, почему тебя на фронт брать не хотели. За такой послужной список даже Колыма — одолжение.

— Колыма, говоришь? — Мишка сплюнул. — А кто туда собирался, лейтенант? Ладно. Хватит трепаться, идем.

Карась резко сорвался с места и двинулся в сторону разрушенного вокзала. Я пошел вслед за ним. Так понимаю, мы сейчас найдем самое злачное заведение в округе и будем ждать. Поэтому Карась пацану не назвал, где состоится встреча. Это выглядело бы подозрительно для местных жуликов и воров. Каким бы крутым не был Артист, но он в этом городе пришлый. Не ему правила диктовать. Если Мишка и правда тот, за кого себя выдает, он должен сам понять, в каком месте лучше дожидаться ответа.

Мы миновали разбитый пакгауз. Стены в оспинах от пуль. Крыши нет, одни почерневшие стропила. Чуть дальше, в приземистом одноэтажном бараке бывшей весовой, обнаружилась жизнь.

Над входом болталась кривая фанерка с надписью «Чайная». Из приоткрытой двери несло кислой капустой, дешевым табаком и сивухой.

— Нам сюда, — кивнул Мишка.

Внутри было сумрачно и накурено. Вдоль стен стояли грубо сколоченные столы. За ними сидел весьма пестрый контингент. Хмурые мужики в ватниках, парочка бывших военных в старых гимнастерках. У одного не было руки, у второго — лицо все в шрамах. В дальнем углу отирались несколько откровенно уголовных морд с бегающими глазами.

Мы подошли к стойке, если это можно так назвать. За ней, на раздаче, стояла дородная баба в засаленном фартуке. Лицо красное, взгляд оценивающий, как у ростовщика.

— Чего желаем? — басом спросила она.

— Чайку бы нам, хозяюшка,