Крылов. — Я о разврате близ трона писал, а хитрый француз мелким бисером рассыпался. Вот в чем разница. У Дидро императрица библиотеку купила и ему же подарила, да библиотекарем назначила при той библиотеке, заплатив жалованье за пятьдесят лет вперед. Было ему отчего ее восхвалять... - Крылов вздохнул. — Что-то я разговорился. Лучше помолчу малость и съем чего-нибудь.

— Нави Волырк! — громко произнес Маликульмульк и, вызвав недовольство голубей, перевернулся на другой бок теперь он оказался справа от Крылова. — Надежды твои на Павла не оправдались, ты ощутил себя в тупике и потому в третий раз произнес заклинание. Помнишь слова, с которыми я явился на твой зов?

— Помню, как сейчас. Ты сказал: «Смири гордыню, человек. Дабы получить успех в изучении мудрости, надлежит лучше быть зрителем, а не действующим лицом в тех комедиях, которые играются на земле». — Крылов подобрал на тарелке остатки печенки и отправил в рот.

— И на этот раз, мне кажется, ты прислушался к совету.

— Вместе с семейством князя Сергея Федоровича Голицына, в качестве его секретаря, я уехал в деревню. Приятным мое положение назвать было нельзя. Князь мне благоволил, но прочие считали нахлебником. В своем уничижении, следуя твоему совету, я не только не пытался возражать высокородным хозяевам, но даже побуждал их трунить над собою. Я вступил на путь юродства и обнаружил в положении шута особую прелесть.

— Не ты первый. Мир населен глупцами. Более того, разум всех знаменитых философов обязательно сопряжен с глупостью. А глупость шута, в пику их умствованиям, всегда есть оборотная сторона мудрости.

— Что до глупости, то она мне удавалась лучше всего, — сказал Крылов и отодвинул от себя тарелки, но тут же, упираясь большим животом в столешницу, потянулся за пирожком. — Раз, два, три, — сосчитал он оставшиеся на блюде. — Бог Троицу любит. Представь себе картину, Маликульмульк, я развлекал княжеское семейство игрой на скрипочке, такой маленькой-маленькой скрипочке величиной в ладошку, а они всерьез внимали моим звукам. А знаешь, как я у великой княгини Елены Павловны грацию Талию представлял? Вот умора!..

— Ты, с твоей комплекцией, Талию?

— Одетый в трико, с веночком роз на голове...

— Ну, хорош!

— Царская семья была в восторге.

— Нетрудно в это поверить. Это, как я разумею, было уже после четвертой — последней нашей встречи. Но я, дорогой Иван Андреевич, так и не взял в толк, зачем ты вызывал меня в четвертый раз. Ты точно следовал моим рекомендациям, и вроде все у тебя шло хорошо...

— Ну да, я опять перебрался в Петербург, возобновил старые знакомства и свел новые. Даже славу обрел нежданно негаданно — мою комедию «Модная лавка» благосклонные критики поставили рядом с «Недорослем». А где слава, там и покровители. Алексей Николаевич Оленин, добрый человек и ценитель прекрасного, устроил меня на службу в Монетный департамент, которым руководил, а дом Олениных стал мне чуть ли не родным. Там я сдружился с Гнедичем, Батюшковым, Шаховским и на недолгое время с несчастным Озеровым, которого довело до безумия и угробило непомерное самолюбие. О, Маликульмульк, в Озерове, как в зеркале, я увидел себя таковым, каким мог бы стать под ударами судьбы. Я отбросил все сомнения и уверенно пошел по пути шутовства. Если ты не против, расскажу о себе один анекдотец. Как-то собрался я на придворный маскарад и спросил у Олениных, как мне лучше сделаться неузнаваемым. «Вы, Иван Андреевич, вымойтесь и причешитесь, и вас никто не узнает», — отвечали они мне. Благодарность моя за этот мудрый совет была глубока, но следовать ему я не стал... — Крылов усмехнулся. — Я призвал тебя в четвертый раз, чтобы ты взглянул со стороны и сказал, прав ли я в своем поведении. Странно, что ты этого не понял, и раз не понял — странно, что не задал мне вопроса. Помнится, явившись, ты был молчалив и говорил уклончиво.

— На то были причины, но, поверь, симпатии мои к тебе оставались неизменны. А что до уклончивости моей, то и волшебники не властны над собой — и над нами есть некто... Словом, в высоких, очень высоких сферах никак не могли решить, как поступить с тобой. Ты, Иван Андреевич, был на сильном подозрении, уж очень тих стал, а этого в сферах не любят.

— Ну вот еще! — Крылов недовольно покачал головой. — Дерзишь всем напропалую — плохо, замыкаешься, как улита в раковине, — тоже плохо. Все потому, что дураки сидят — что в ваших высоких сферах, что в наших низких...

— Но должен порадовать тебя: ныне все подозрения сняты.

— А ты-то сам верил в них?

— Я, Иван Андреевич, в тебя верю, — ушел от прямого ответа Маликульмульк.

Знаменитый баснописец хмыкнул и в три приема уничтожил последние три пирожка. Пока длилась пауза, Маликульмульк остановил взгляд на портрете Крылова. Профессор Академии художеств Волков изобразил баснописца весьма вдохновенным, с пером в руках; но не облик поэта привлек взор волшебника.

— Иван Андреевич, - сказал он с некоторым удивлением, — я вижу, что столь тяжелая картина висит на единственном и к тому же очень непрочном гвозде. Не ровен час, сорвется и прибьет тебя.

— Ни в коем случае, — возразил Крылов, с сожалением глядя на пустую тарелку, — я произвел математические вычисления и установил, что угол рамы должен будет описать при падении косвенную линию и минует голову стоящего под портретом.

— Ну а голову того, кто окажется сбоку портрета?

— На все воля Божья. — Крылов возвел глаза к потолку. — Я думаю, пора к сладкому переходить. — Он отправил в рот сразу несколько слив. — Может, ты хотя бы киселя похлебаешь? А то я закусываю все, а ты всухомятку разговоры ведешь. Чудный киселек, от него ананасом веет.

— Увы, увы, Иван Андреевич... Не для того явился я за семь тысяч верст, чтобы киселя хлебать, — не удержался волшебник от шутки.

— Ну извини, нектару и лунного сияния не припас — не знал, что удостоишь визитом... Нет, точно ананасом! И еще вроде как смородиновой почкой, не веришь?

— Охотно верю.

Крылов зачерпнул киселя, поболтал во рту, проглотил.

— Теперь мы, Маликульмульк, квиты. — Он бросил взгляд на волшебника. — В тот раз я вызвал тебя без причины, а в этот раз ты явился без зова.

— В твоих словах я