После вчерашнего отбытия арестантской повозки так же быстро укатил и староста Большой Покровки Козьма Иванович с сыном и его дружками, что приезжали на подмогу. Уехал наскоро, второпях, скомкано попрощавшись – как будто неловко и стыдно ему стало. Оно и понятно. Для него, считай, уговор за глаза уже отменен. А в глаза сказать такое пока не осмелился.

Ну, и черт с ним.

Жена Нюра от этих новостей и вовсе с лица спала. И так ходила бледной тенью, а теперь совсем слегла. Сынки-то держались: крепкие и у него парни все-таки, а глаза у них нет-нет, да и посверкивали недобро. Хорошие ребята, горячие только очень, вспыльчивые, любят рубить с плеча по молодости лет. Присмотреть бы за ними надо. И за Нюрой. И за деревней.

За всеми глаз да глаз нужен. А они, в свою очередь, за старостой следят – как себя теперь поведет?

А вести придется как обычно: что бы у тебя ни случилось – ты здесь власть и должен это показывать. Быть спокойным и уверенным.

Так что Гордеич, собрав волю в кулак, ждал у колодца. А мужики и бабы подтягивались, и на их лицах староста этим утром читал лишь одно – облегчение. Радость от того, что все закончилось, и беда мимо дома стороной прошла. Все у них было, как раньше – ожидание тяжелого дня в поле, собранность, невозмутимость. Жизнь снова вошла в привычную колею, и это было правильно и разумно.

Расспрашивать старосту деревенские ни о чем не стали: и так все ясно было. Некогда горевать – работа ждет. Печалиться потом будем, когда пристав разберется и укажет, где мертвых девок искать. Тогда и похороны пройдут, и поминки, и можно будет старосте сочувствие высказать. А пока не время.

Всеволод Гордеевич провожал уходящих в поля кологреевцев долгим взглядом, не трогаясь с места, когда слева, слегка заслонив солнце, возникла внушительная фигура мельника Тихомира. Он встал рядом, так же глядя вдаль.

Староста молчал. Тихомира он ценил, хоть и старался избегать общения. Когда-то мельник тоже метил на место главы деревни и чуть Гордеича не опередил – нескольких голосов не хватило. Однако на его репутацию это никак не повлияло: уважали его по-прежнему крепко, ценили за обстоятельность, спокойствие и практичность, обращались за помощью и получали ее. Справедлив был Тихомир, сдержан в поступках, но порой мог веское слово поперек сказать – без досады и злобы, а спокойно, рассудительно, с хладнокровной уверенностью. Так мог сказать, что деревенские вмиг прозревали: «А ведь и верно Тихомир подметил…»

И в такие моменты (а случались они, слава богу, нечасто), Всеволод Гордеевич сжимался как взведенная пружина. Ибо если и ждать от кого-то подвоха и раздора, то не от самых крикливых вроде Бобрихи, а от этого спокойного Тихомира, который одним словом полдеревни поднять может.

Так что староста, заметив подле себя широкую мельничью фигуру, кивнул и продолжил молчать. Сам беседу заведет, если нужно.

– Хорошо нынче, Всеволод… Спокойно, – сказал Тихомир, глядя перед собой. – Народ в поля вышел, как раньше. Словно и вправду всё уладилось.

– Как видишь, – сухо заметил Гордеич. – Пристав разберется. Его дело казенное –выспрашивать да судить. А наше – вон… – и староста кивнул вдаль, где виднелись еле различимые очертания баб и мужиков, нагибающихся к земле.

– Как быстро у нас все меняется. Еще два дня назад бегали все как оглашенные, крик поднимали. А теперь будто и не было ничего.

– Ты к чему, Тихомир, клонишь?

– Да ни к чему. Только странно как-то выходит. Чуть беда – у тебя «чужаки» первыми под разбор попадают. То Райку вон высекли за воровство, не найдя ворованного, то Сабира забрали за душегубство, убитых девок не обнаружив. А они ведь крещеные оба, в церковь ходят со всеми, посты блюдут, как положено…

– Хочешь сказать, пристрастен я? – Гордеич, наконец, повернул голову и посмотрел на собеседника. Пристально так посмотрел, со значением.

Тот лишь пожал широкими плечами:

– Хотел бы – сказал бы. А думать никто не запрещает. Вот люди и думают…

– Людям работать надо, а не думать. На то у них староста есть да власть губернская.

– Власти до наших проблем, Всеволод, никакого интересу. Им урожай нужен. А если беда – сам видишь, как берут первого попавшегося без разбору. Знаю я Сабира, да и ты знаешь. Не верю я, что девок он умертвил. Рука у него крепкая, не спорю, да только жизни кого-то лишать он бы не стал. Не тот характер.

– Тот или не тот – пускай в Покровке разбираются.

– А ты, выходит, готов дочку заочно похоронить? Так получается? Про Ульянку и спрашивать не буду, для тебя она вообще мелкая сошка. А свою-то? Не жалко вот так сразу в мертвые записывать?

Староста скрипнул зубами, свел пальцы в кулаки, но сдержался. Нет, не дождется мельник от старосты гнева и угроз.

– Шел бы ты, Тихомир, по своим делам. Тебе скоро работы ой как навалится. Продохнуть не успеешь. Радоваться будешь, что было время думы разные думать.

– Да я-то пойду, – спокойно заметил Тихомир. – Мне любой труд не в тягость. Кроме твоего, пожалуй. Та еще канитель. Хорошо, что не меня тогда выбрали.

«Как же, хорошо ему, – подумал староста. – Так и норовит припомнить былое».

– Ступай с богом, – устало ответил он и снова уставился вдаль.

Тихомир отошел на несколько шагов, но окликнул снова:

– Гордеич!

– Ну, чего еще?

– Ты Таисию Сабирову зашел бы проведать. Тяжело бабе одной. Мужа забрали, дочь старшая в лихорадке лежит после твоего судилища. А у нее младших двое, и сама она ни в чем не виновата. Да разве объяснишь кому? А помощи ей сейчас просить неоткуда, сам понимаешь.

– Понимаю, – ответил Гордеич, не оборачиваясь. – Загляну. Как время будет.

К Таисии он заглянул после обеда и после того, как навестил отца Никанора.

В то утро, когда еще пристав в Кологреевке не появился, староста первым делом зашел в церковь и изложил попу свою просьбу, озвученную бабкой Ханифой.

– Господь с тобой, ты в своем уме? – ожидаемо возмутился Никанор, и крест у него на животе аж подпрыгнул. – Заупокойную по живым читать. Кто тебя на такое надоумил, Гордеич?

– Просто прочитай, христом-богом прошу. От тебя ж не убудет.

– Гордеич, я понимаю, что у тебя горе и скорблю с тобой в несчастии, но бесовщину эту ты брось. Не знаю, кто тебе такое насоветовал, и думать не хочу даже. Как я смерть объявлю – без человека, без исповеди, без соборования?

– Я ж