последствия чёртовой контузии. Побегал, поскакал, попсиховал — получите, распишитесь, лейтенант Соколов.

— Держи.

Карась протянул мне свою финку.

Я поднес нож к проводам.

Главное правило работы с такими самоделками — не дергать сам детонатор из шашки. От трения или тряски он может сработать мгновенно.

А вот резать…

В кино любят показывать, как герой потеет, выбирая между красным и синим проводом. В простой электрической цепи цвет изоляции не важен. Важна физика. Если ты перерезаешь любой провод, по которому идет ток, цепь размыкается. Ток исчезает. Взрыв становится невозможным.

Я выбрал провод, идущий от «плюса» батареи к детонатору. Аккуратно подвел лезвие. Главное не замкнуть на корпус ножом и не дернуть чемодан.

Щелк.

Провод перерезан. Концы разошлись в стороны. Цепь обесточена.

— Всё, — выдохнул я, опускаясь на сиденье. Ноги вдруг стали ватными. — Обезврежен.

Карась пнул диверсанта сапогом. Тот застонал. Но в себя не пришел. Старлей, не долго думая, наклонился, стянул ремень с этого урода, связал ему руки. Потом снова посмотрел на меня:

— А с основным зарядом что? Тем, что под полом?

— Поезд стоит, — устало ответил я. — Детонации не будет. Саперы разберутся. Главное — «кнопку» отключили.

Мы с Карасёвым одновременно посмотрели в окно.

Там был лес. Высокие ели обступали пути, закрывая небо. Звенящая тишина. Только паровоз где-то в голове состава тяжело дышал, стравливая пар.

— Где мы? — спросил я старлея.

— Да черт его знает.

Вдруг темноту разрезал свет фар. Яркие лучи заметались между деревьями, заскользили по вагонам. Послышался рев моторов и скрип тормозов.

— Свои? Чужие? — Я машинально потянулся к оружию.

— Откуда здесь немцы? — Отмахнулся Карасев, — Это наши. Догнали. Видать, патруль передал сообщение и дежурный поднял всех на уши.

Мы вышли в коридор. Там уже суетились офицеры, которые тоже были в этом вагоне. Старлей велел одному из них охранять диверсанта.

Я выскочил в тамбур, Карасев — за мной. Выбрались на улицу.

К хвосту поезда, разбрызгивая грязь, несся «Виллис» и грузовик ЗИС-5, набитый бойцами.

Машины резко затормозили. Из «Виллиса» выскочили люди в фуражках с васильковым околышем. Транспортный отдел НКГБ. Седи них маячила знакомая фигура с очень злым лицом. Котов.

Капитан бросился к нам, на ходу расстегивая кобуру. За ним несся взвод автоматчиков.

— Соколов! Карасев! — заорал Котов, — Живые⁈

— Живые, товарищ капитан! — крикнул Карась, вытирая сажу с лица рукавом.

Котов подлетел к нам.

— Вы что творите, сукины дети⁈ — рявкнул он. Схватил за грудки меня. Тряхнул. Потом, наверное, решил, что контуженного лучше не трясти, и переключился на Карасева. Старлею просто прилетел подзатыльник. Такой силы, что пилотка Карася сползла ему на нос, — Кто вам разрешил угонять технику⁈ Кто разрешил самодеятельность⁈ Кто разрешил в одиночку диверсантов преследовать⁈

— Товарищ капитан, — я вдруг почувствовал неимоверную усталость, — В седьмом купе пятого вагона лежит диверсант с простреленным плечом. На столе — чемодан с десятью килограммами тола. Под полом вагона — предположительно полтонны взрывчатки. Поезд шел туда, где расположено ППУ командующего фронтом. Как вы думаете, было у нас время спрашивать ваше разрешение?

Котов замер. Открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Карасева, потом на меня и снова на Карасева.

— Полтонны… — повторил он, резко успокоившись, — К Рокоссовскому…

— Так точно. Мы его остановили, — Карасев почесал затылок, куда прилетела «отеческая» оплеуха капитана.

Котов выдохнул, снял фуражку, вытер пот со лба.

— Охренеть… — сказал он многозначительно.

Тут же развернулся и побежал к группе военных.

— Саперы! В пятый вагон! Живо! Медика к диверсанту, чтоб не сдох, он мне живым нужен! Оцепление выставить! Никого из вагонов не выпускать!

Затем обернулся, снова посмотрел на нас.

— Герои, мать вашу… Под трибунал бы вас за угон и самоуправство, да победителей не судят, — Помолчал немного, потом добавил, — Спасибо, ребята.

Это скупое «спасибо» от Котова стоило дороже любого ордена.

Через час все было кончено.

Саперы подтвердили наличие взрывчатки под полом — она была забита во все полости рамы. Как я и думал, под пятым вагоном. Диверсанта привели в чувство, перевязали, увезли под усиленным конвоем в Свободу.

Мы, теперь уже в компании Котова, двинулись в сторону станции Золотухино. Там остались Сидорчук и Лесник. Ехали на том самом «Студебеккере». Певцов не остался в стороне. Подтянулся, чтоб выяснить, все ли живы.

Мы с Карасем сидели в кузове, прислонившись к бортам. Капитан устроился в кабине.

Я тупо смотрел на звезды, проступающие сквозь разрывы в тучах. В башке была абсолютная пустота. Эмоции схлынули, осталась дикая, свинцовая усталость.

Карась без конца курил папиросы и периодически смотрел на меня странным, изучающим взглядом. Он долго молчал. Почти до самой станции.

— Лейтенант, — наконец, сказал Мишка. — А ты ведь там, у пакгауза… странные вещи говорил.

Я напрягся. Все-таки обратил внимание. Ушастый, блин. И глазастый.

— Какие вещи?

— Ну… Про Лесника. Ты его какой-то другой фамилией называл. Крестовским вроде. И орал на него так, будто сто лет знаешь. И слова какие-то непонятные. Будто бредил.

Я молчал. Что тут скажешь?

Карась затянулся, выпустил дым в небо.

— Я вот что думаю, лейтенант. Контузия у тебя. Сильная. Мозги набекрень встали. Бывает такое. У нас комбат в 41-м после бомбежки тоже начал ерунду пороть. Думал, что он Кутузов.

Карась вдруг широко улыбнулся и подмигнул.

— Но воюешь ты справно. Это — главное. А то, что заговариваешься иногда… Так кто сейчас нормальный? Война любого с ума сведет.

— Спасибо. Наверное, да… контузия. Голова трещит, спасу нет. Иногда сам не понимаю, что несу.

— Вот и я говорю. Но если кому расскажу про твои разговоры — тебя в госпиталь сразу отправят. Кто меня тогда бесить будет? Так что… Не было ничего. Контузия штука сложная. Может, через пару дней отпустит. Забыли.

— Забыли, — кивнул я.

Глава 12

Адреналин, последние полчаса гнавший меня вперед, заставлявший совершать безумные прыжки с грузовика на поезд, окончательно отступил. И это было паршиво. Тело, которому и так досталось, вдруг вспомнило каждый ухаб, каждый удар о железо, каждое неудачное падение.

Сильнее всего болела голова. Она, казалось, вот-вот расколется на несколько частей от назойливого, вибрирующего гула в ушах. Словно кто-то засунул мне в череп трансформаторную будку и выкрутил напряжение на максимум.

Контузия, будь она неладна, настойчиво напоминала о себе тошнотой, подступающей к горлу, и черными мушками, плавающими перед глазами.

Нет. Так не пойдет. Надо что-то делать с башкой. Иначе я просто свалюсь в самый неподходящий момент. Попытался глубоко вдохнуть, но воздух, пропитанный угольной гарью и сыростью, только усилил головную боль.

Грузовик сержанта Певцова, натужно рыча и разбрызгивая жидкую