такие вопросы на экзамене, я лично позабочусь о том, чтобы ты не получил допуск.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Садись.

Я сел.

Вокруг меня студенты переглядывались. Кто-то шептался. Кто-то смотрел на меня с опаской, как на опасного еретика.

Наставник продолжил:

— Устав не обсуждается. Устав заучивается. И исполняется. Это не место для вольнодумства. Это Академия Речного Дела, а не базар, где каждый может высказывать свои глупые бредни.

Он захлопнул книгу окончательно.

— На сегодня всё. Следующая лекция — послезавтра. Идите.

Студенты начали подниматься, собирать вещи. Гул голосов заполнил аудиторию.

Я остался сидеть, глядя на Наставника, шел к выходу, прижимая к груди свою драгоценную книгу.

«Триста лет, — думал я. — Триста лет они повторяют один и тот же текст. Не проверяют, не анализируют, не улучшают! Просто повторяют. И называют это мудростью».

Глеб внутри меня был в ярости: «Это деградация! Застой! Они учат не навигации, а ритуалам, создают не кормчих, а жрецов. И потом удивляются, почему их суда тонут на Порогах».

Кузьма тихо спрятал чурбачок и шапку со стружкой под кафтан. Встал, сгорбившись, как всегда, стараясь быть незаметным.

Я подошел к нему.

— Покажешь, что вырезал? — спросил я тихо.

Кузьма вздрогнул, посмотрел на меня с опаской.

— Это… это не запрещено, — пробормотал он. — Я не краду дерево. Я приношу своё.

— Я не спрашиваю, законно ли это, — сказал я. — Я спрашиваю, покажешь?

Кузьма колебался. Потом медленно достал чурбачок.

Шестерня была почти готова. Двенадцать зубцов, ровных, одинаковых. Диаметр — примерно с ладонь. В центре — отверстие для оси. Всё выверено. Всё точно.

Я взял её, повертел в руках. Провел пальцем по зубцам. Они были гладкими, без заусенцев.

— Это для чего? — спросил я.

Кузьма пожал плечами:

— Просто… просто упражнение. Мне нужно держать руки в форме. Если долго не вырезаю, они становятся неловкими.

— Врёшь, — сказал я спокойно.

Кузьма замер.

— Ты вырезаешь не для упражнений, — продолжил я. — Ты вырезаешь, потому что у тебя есть проект. Что-то большое. Эта шестерня — часть чего-то. Я прав?

Кузьма смотрел на меня долго. В его глазах была борьба — доверять или нет, говорить или молчать.

Наконец он выдохнул:

— У меня… у меня есть одна штуковина, внизу, в мастерских. Я работаю над ней два года. Никто не знает. Если узнают — скажут, что это ересь, что это от лукавого. Выгонят.

— Что за штуковина?

Кузьма замялся. Потом сказал тихо, почти шепотом:

— Шлюзовые ворота. С противовесами и рычагами. Чтобы один человек мог открывать их, а не десять. Я видел старые ворота на учебном доке — они скрипят, люди надрываются, тащат их вручную. А можно сделать так, чтобы механизм делал работу. Но здесь… здесь этого не понимают. Они говорят: «Водяной не любит механизмов. Он гневается, когда человек хитрит».

Я слушал, и внутри меня что-то щёлкнуло. Я понял, что нашел не только помощника, но и союзника. Инженера, настоящего, который думает не молитвами, а механикой. Того, кто видит проблему и ищет решение, а не кивает на волю духов.

— Покажешь штуковину? — спросил я.

Кузьма посмотрел на меня с недоверием:

— Зачем? Ты же… ты не смеешься надо мной?

— Кузьма, — сказал я серьёзно. — Я только что спросил Наставника о причине, по которой всплывают монеты. Считаешь, я тот, кто будет смеяться над механизмами?

Кузьма моргнул. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Вечером, когда все разойдутся, я покажу.

Мы вышли из аудитории вместе.

Итак, сегодня я узнал две вещи. Первая: эта Школа не учит навигации. Она учит суевериям и покорности традициям. Вторая: есть в этом болоте один человек, для которого знания важнее веры. И этот человек теперь мой союзник. Вопрос был только в том, как превратить его мастерство в рычаг для моих целей.

Но это решалось. Всё решалось.

Надо было просто дождаться вечера.

Библиотека Школы находилась в северной башне — самой старой части комплекса, построенной ещё при основании.

Я пришёл туда через два дня после лекции о духах. Два дня, которые я потратил на наблюдение, расспросы и планирование. Два дня, чтобы понять, кто здесь контролирует доступ к информации и что нужно этому человеку.

Библиотекарем был старик по имени Савелий — сухой, сгорбленный, с руками, искривлёнными артритом. Ему было за семьдесят, и он работал здесь с тех пор, как сам был студентом. Всю жизнь он провел в этой башне среди книг и свитков.

Я наблюдал за ним три дня, с первого же посещения библиотеки. Зашел просто посмотреть, что здесь есть, и увидел как он пытался переставить тяжелую полку. Старая мебель, дуб, массивная. Он тянул её, кряхтел, останавливался, хватался за поясницу.

Никто не помогал. Студенты проходили мимо, уткнувшись в свои книги. Боярчики вообще не замечали прислугу.

А я запомнил. И сегодня пришел с предложением.

Глава 8

Я вошёл в библиотеку в середине дня, когда там почти никого не было. Савелий сидел за своим столом у входа — высоким, с наклонной столешницей, заваленной бумагами и книгами. Читал что-то, водя пальцем по строчкам, губы шевелились.

Я подошёл, кашлянул тихо.

Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков — круглых, с толстыми стеклами.

— Тебе что, студент? — голос был хриплым, усталым.

— Савелий Лукич, — сказал я вежливо. — Я Мирон Заречный, первый курс. Хотел предложить помощь.

Он прищурился:

— Помощь? Какую?

— Я видел, как вы три дня назад переставляли полку. Тяжелая работа. Я могу помочь. Бесплатно. Просто потому что вижу — вам тяжело.

Савелий смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах была настороженность — старая, наработанная годами. Он привык, что люди ничего не делают просто так. Всегда есть цена.

— И что ты хочешь взамен? — спросил он прямо.

Я улыбнулся — не хитро, не заискивающе. Просто открыто.

— Сейчас — ничего. Я помогу переставить, что нужно. А потом, может быть, если мне понадобится что-то найти в архиве, вы не откажете в совете. Просто совет! Где что лежит, какие свитки посмотреть… Без нарушения правил. Честная сделка.

Савелий молчал. Потом кивнул медленно:

— Честнее, чем обычно предлагают. Ладно. У меня есть три полки в дальнем зале. Их нужно переставить к окну — свет лучше там. Справишься?

— Справлюсь.

Работа заняла два часа.

Полки