якорь в нём не держится, и судно за ночь стаскивает вниз по течению. Вода к утру спадает, отмель прирастает, и баржа, вставшая с вечера на глубине, к рассвету сидит на дне. Ниже косы река заворачивает назад, к берегу, и подхваченное ею судно разворачивает поперёк и тащит боком на песок. Свернуть при этом некуда, и на мель садится не одна баржа, а весь караван.

Именно поэтому место и годилось. Выбирал я его не для ночёвки, а для драки, и годилось оно по двум причинам сразу.

Первая заключалась в том, что в такую стоянку верят. Ловушка держится на одном: противник должен прийти туда и тогда, куда и когда мы его позвали. Значит, место выбираю я, а подсунуть его надо так, чтобы в выборе не заподозрили недоброго умысла. В рейсовом плане, известном казанскому покупателю, стояло, что караван встанет на якорь под косой и тронется с первыми лучами, и тот, кому эта строчка попадётся, прочтёт её как чужую оплошность.

Вторая причина заключалась в том, что это место связывает подошедшего. Судно на якоре стоит неподвижно, и людей можно развести по бортам и по берегу загодя, а не бегать с ними по палубам в темноте. Попробуют нападающие уйти вверх, придётся идти против течения мимо нашего же каравана и подниматься дальше в реку, где им негде укрыться и незачем быть. Остаётся вниз. Значит, перекрывать надо одно направление. Вот и выходило, что подойти к нам можно одной лишь дорогой и уйти тоже, потому что свернуть тут некуда.

Так мы и поступили.

Связка шла за буксиром «Ёрш» и состояла из трёх барж: одной с солью и двух наливных. Главной наживкой шла концевая, названная в том же рейсовом плане баржей с основным объёмом: её можно было расстрелять проще всего, а случись что, её отцепили бы, не разбирая всю связку. Топливо в ней хранилось настоящее, до последней тонны, иначе её опознали бы с воды раньше, чем подошли на выстрел. Людей сняли с неё ещё засветло, кроме одного человека. Фонарь на носу оставили гореть, на корме бросили ведро и брезент, и со стороны она выглядела так же беспечно, как все прежние.

Гвардейцев я с вечера посадил укрыл под косой, у самой воды, где лодкам врага предстояло встать. Камыш там стоял стеной, уходя вниз чуть не на километр, так что спрятать в нём можно и роту. Иначе было нельзя: эти ублюдки на борт не полезут, будут бить издали и уйдут, а с палубы до них не дотянуться ничем кроме огнестрела. Нам же они нужны живыми.

Криоманты сели в те же лодки, что и гвардейцы: у них была важнейшая задача, а начни кто бить по камышу, пуля нашла бы сперва выставленный барьер.

Место для лёжки вычислялось без всякой хитрости. Бьют налётчики всегда по наливной, а концевой у нас шла как раз она, и примерное расстояние, отмеренное вниз по течению от её борта, ложилось в одну и ту же точку.

На баржах остались гидроманты, на буксире — матросы. У каждого каната посадили одного с топором на случай, если дело всё-таки обернётся скверно. Двадцать шесть бойцов, шестеро волжан, два гидроманта, два криоманта. Дементий обошёл всё это дважды и остался доволен.

— Не уйдут, Ваше Высочество, — ухмылка появилась на его лице. — Если я хоть что-то в этом понимаю, никак им не уйти!

Обходить своих перед боем я начал тысячу лет назад и не бросил до сих пор. Шагая, я запоминал лица на случай, если кого-то из них больше не увижу. Красивых слов при этом не произносил, потому что незачем: просто делаем свою работу, пафосные речи тут не нужны.

Макар, спускаясь в лодку, держал в руках очки ночного видения и не знал, куда их деть. Эти очки Сазанов делал по образцу тех, что носит Марья Брагина, только проще и без хитростей с жизненной аурой, чтобы ускорить изготовление. Стекло собирало любой свет, какой находило: свет звёзд, блики на воде, отблеск жести. Из этого оно складывало серую зернистую картинку без теней. Мои гвардейцы и без того видели в темноте благодаря улучшения Зарецкого. Разница между «вижу» и «вижу за полтораста метров» обошлась мне в три круглосуточные смены артефакторской мастерской в Бастионе, и я считал, что взял дёшево. Одну пару из этой партии отдали Шадрину, хоть он и не гвардеец: работать ему предстояло по тому, чего с баржи не разглядишь.

За прошедшие века в устройстве засады не изменилось почти ничего. Сидеть тихо, дать подойти, отрезать пути к отступлению. Разве что одежда изменилась на более удобную. В непромокаемой куртке лежать в кустах гораздо комфортнее.

Дементий перебрался ко мне в начале второго.

— Триста метров, Прохор Игнатьевич. Четыре лодки.

Шли они ровно и медленно, выключив двигатели. Это их и подвело. Человек, девять раз сделавший одно и то же и девять раз ушедший целым, на десятый идёт по накатанной, расслабившись.

Я дал им приблизиться.

На сорока метрах лодки развернулись поперёк течения и встали. Ни крика, ни крючьев, ни попытки притереться к железу. Стволы автоматов навелись на цель.

Защитную стену воды вдоль борта баржи Аким Шадрин поднял раньше, чем они успели выстрелить. Простоял он там с вечера ради этого и ждал не моей команды, а вот этой самой секунды.

Залп целиком ушёл в напитанную магией воду и не смог её пробить. Всплески легли полосой шириной в две ладони, один к одному, а ведь стреляли с качающихся лодок в темноте.

Дальше у них по плану полагалась вспышка взрыва, но её не последовало, и сбило их это сильнее любого ответного огня. Эти секунды замешательства я и забрал себе.

— Пошли! — рявкнул я.

Источник света они себе так и не создали, и работало это на нас: у моих на глазах были очки, а у них только лунный свет.

Оба криоманта в этой засаде имели ранг Мастера, как и оба гидроманта. На эту ночь хватало и Мастеров: перегораживать реку никто не собирался. Зимин положил ледяную гряду поперёк течения ниже лодок, и вода за ней покрылась коркой, прихватив винты у тех, кто уже начал разворот. Фёдор Марков, криомант из «Северных Волков», седой в висках и молчаливый, наращивал ту же гряду от её конца к середине реки и достроил её до самого берега, обеспечивая прямую дорожку моим бойцам. Вниз по течению врагам хода не осталось. Единственная щель вела не