В общем, мне совершенно необходимо с тобой поговорить. При чем желательно с глазу на глаз.

— Историей увлеклась? Это очень похвально. Везет мне на женщин, увлеченных историческими источниками. И это, прямо скажем, не худший вариант.

— Это не просто история! Возможно, это ключ ко всему. Ну, вот вся эта чертовщина. Черт, это сложно объяснить, ты должен сам прочесть.

— О, теории заговора пошли! Всё, как я люблю.

— Ты можешь со мной встретиться или нет⁈ — начала я раздражаться. Такой серьезный вопрос, а он паясничает. Еще один стендап-комик, блин.

— Могу. И встречусь. Я сегодня вечером все равно к вам в Свитер собирался.

— Это зачем? — удивилась я.

— Вещи у Машули забрать. Я же квартиру снял, можешь меня поздравить! Не такую классную, как была, конечно, но зато у самого метро. Из подъезда вышел — и уже в поезде едешь.

— Я думала, ты к другу вещи перевез.

— Только самые нужные, а основную часть оставил. Давай так сделаем. Через пару часов я приеду, и мы вместе пообедаем. А то тайны тайнами, а режим питания нарушать нельзя. Только не в кофейне, там, кроме сэндвичей, нормальной еды нет.

— Есть шаурма за углом, — хмыкнула я, вспомнив настоятельную рекомендацию дворника Нурмырзы. — Если Алику сказать, что мы от Нурика, приготовит так, что мы ее с пальцами съедим. По крайней мере, так молва говорит. Ладно, я шу…

— Отлично! Шаурму я люблю.

— Да я пошутила!

— А я нет. И дело не в том, что я отдал все накопления проклятому капиталисту и его риэлтору за квартиру, и мне жалко теперь тратить деньги и вести тебя в хороший ресторан. Хотя денег мне, конечно, жалко.

— Да я сама за себя заплачу, — отбрыкивалась я.

— Давай только без феминизма.

— Да при чем тут…

— Не в том дело. Просто шаурма — она, знаешь ли, прочищает.

— Желудок?

— Мозги. Ну и желудок тоже.

Закончив разговор, я еще раз перечитала письмо Марты. «Погиб, выполняя секретное задание правительства». Что же в нем такого секретного? Ирина Петровна говорила, что документы завода частично сохранились, и сам завод спокойно продолжил работу в эвакуации. Я не большой знаток военной тактики и стратегии, но даже я понимаю, что обычно враги стремятся уничтожить станки, склады боеприпасов или хотя бы заводские помещения. Какой смысл в гибели секретарей или даже директора завода? Ради чего отправлять целого шпиона-смертника с секретным заданием?

Я еще раз проверила переписку с Иваном Петровичем. Сообщения доставлены, но не прочитаны… Решилась даже позвонить, хотя мы еще ни разу не общались по телефону — только в переписке. Увы, только длинные гудки. Что же с ним случилось, черт возьми⁈

Наконец, пришло время идти на встречу с Ромашкой. В нашем доме всего двенадцать квартир: восемь на первом этаже и четыре на втором. В некоторых московских домах только в одном подъезде на одном этаже квартир больше, чем у нас на всё здание! Дом-малютка. Какова же вероятность, выходя из такого дома, кого-нибудь встретить? Она стремится к нулю. И тем не менее я встретила. Правда, не жильца дома, а курьера. Я вышла на улицу, а он стоял снаружи и кричал в трубку:

— Всё, мне открыли! Захожу! Квартира одиннадцать? Хорошо.

Я сразу навострила ушки. В одиннадцатой квартире жили Рома с Машулей. В порыве любопытства прошмыгнула за курьером обратно в подъезд и остановилась у входа, уткнувшись в телефон. Мол, срочно надо что-то посмотреть. Машуля сбежала по лестницы встречать курьера. Она была всё в том же строгом темно-синем костюме, серых колготках и туфлях-лодочках. Неужели она и дома в таком виде ходит⁇ Но зачем? Ей Рома, что ли, не может пижаму купить? Ах да, я же вижу не то, что остальные. Но почему эта галлюцинация всегда такая одинаковая?

Машуля забрала у курьера пакет, скрипуче поблагодарила, и тут наши глаза встретились. Я быстро отвела взгляд и уже хотела вынырнуть на улицу, как вдруг она быстрыми шагами, почти бегом приблизилась ко мне. Подошла вплотную (я опять уперлась взглядом в чертов волосок на груди) и резко спросила:

— Что ты видишь?

— Чего? — не поняла я.

— Что ты видишь? Говори как есть.

— Вижу женщину п-п-пожилую, — от растерянности я начала заикаться, но быстро пришла в себя. — Темно-синий костюм, брошь в виде цветочка…

Машуля молча обернулась и быстро убежала вверх по лестнице. Для седовласой старухи бегала она весьма резво.

Я в смятении вышла из дома и побрела к месту встречи с Ромой, но в задумчивости дважды пропустила поворот. Когда я, наконец, добралась до неприметной палатки с веселой полукруглой вывеской, Рома, перемазанный соусами, вгрызался в последние куски своей шаурмы.

— Извини, не дождался тебя, — бормотал он с набитым ртом. — Ну очень есть хотел!

— А ты сказал, что от Нурика?

— Не, тут и так чудовищно вкусно. Тебя угостить?

— Ни в коем случае, — улыбнулась я. — Если ты наелся, пошли во двор, на скамеечку сядем.

— Сейчас. Эй, брат, чаю еще сделай покрепче, э?

— Ты чего это экаешь? — засмеялась я.

— Это на дагестанском языке, я на стройке выучил. Может, чаю хочешь или кофе? Я угощаю!

— Спасибо большое, но пятьдесят рублей на местный чай даже у меня есть. И я правда не хочу. Лучше скажи, ты что Машуле говорил?

— Насчет чего?

— Ну насчет меня и моих… ну… видений.

— Ничего не говорил. А зачем? Она вообще-то ревнивая. Хоть мы и расстались, но обижать женщину, даже бывшую — себе дороже.

— Странно… Она откуда-то знает. А хоть кому-нибудь говорил?

— Нет.

Я совсем запуталась. К чему тогда был ее вопрос «Что ты видишь?». Может, она спрашивала про что-то другое? Но про что?

Рома получил свой чай в бумажном стаканчике с торчащим хвостиком чайного пакетика, и мы отошли к ближайшей скамейке. Я удивила Рому, опять упаковав себя в любимую позу лотоса.

— Ну, рассказывай, — велел он, дуя на чай. И я начала рассказывать. И про то, что узнала от Кларисы, и про рассказ Ирины Петровны, и про зеленую тетрадку самоубийцы Вити. А самое главное — о прощальном письме немецкой парикмахерши Марты. Ромашка слушал молча, болтая ногой, и лишь иногда задавая уточняющие вопросы — на редкость бестолковые.

В частности, он спросил, как выглядела эта парикмахерша и нет ли в папке с документами фотокарточки. Про Виктора он проблеял только строчку из дурацкой песни: «Вите надо выйти!». Витя и правда не мог выйти из дому, но при чем тут глупая песня? Я уже расстроилась, что Ромашка меня совсем не слушает и не воспринимает