тому же у агентства и у меня общие идеологические цели.

— Новая истина, — говорит Калафас.

— Если бы вы немного поработали со мной, это ничем бы не отличалось от того, как со мной работают ваш директор Кэтрин Ормонд-Уоттли или заместитель директора. А они работают. Всё в семье.

После паузы, в которой он выглядит так, будто вспоминает целую череду глубоких личных утрат, Калафас говорит:

— Агентство — единственная семья, что у меня теперь осталась.

Адвокат напускает на себя выражение сочувствия, отточенное в зале суда.

— Сожалею.

Калафас пожимает плечами.

— Меня устраивает.

Адвокат прикрывает рот ладонью, словно решает, осмелится ли сказать то, что хочет, и смотрит на зеркальный потолок, где сверху вниз глядит на своё запрокинутое лицо — неуверенная душа, которая сама себе и единственный бог. Наконец он решается.

— Грантворту я не сказал, но Мейс уехал на моём Bentley.

— Неплохая машинка.

— Я хочу её вернуть.

— Почему вы не сказали Грантвортy?

— Я переделал Bentley.

— Надеюсь, не просто добавили плавники.

— Я могу отключать транспондер, когда не пользуюсь навигацией.

— Чтобы вас нельзя было отследить. Это не незаконно. Пока что.

— Тот же мастер ещё и сделал тайник. Не для наркотиков. Там незарегистрированная AR-15 и три миллиона наличными.

— Деньги на случай побега, — заключает Калафас.

— Вряд ли они мне понадобятся, но я сплю лучше, зная, что всё упаковано и готово. Я бы не хотел, чтобы АВБ узнало, что я сделал такие… приготовления. Это выглядит так, будто агентству я не до конца доверяю, а это не совсем так.

Они изучают друг друга не напрямую. Вудбайн поворачивает голову направо, а Калафас — вправо со своей стороны, то есть влево для адвоката, так что оба смотрят на противоположные зеркальные стены, где их отражения уходят в бесконечность.

— Так что за возможность вы упомянули? — спрашивает Калафас.

— Если найдёте Bentley, можете забрать себе те три миллиона, а машину вернуть мне — и мы в расчёте.

Они снова поворачиваются лицом друг к другу, и Калафас говорит:

— Вы, должно быть, очень любите эту машину.

— Дело не в машине.

— Я и не думал, что в ней.

— Дело в винтовке. В AR-15.

— Вы её уже использовали.

— Один раз. Четверо трупов.

— Вы адвокат-активист, — одобрительно говорит Калафас. — Раз у ствола уже появилась история, почему вы от него не избавились?

— Собирался, как только обзаведусь заменой. — Его рот кривится в оскале. — И тут, мать его, появляется Майкл Мейс.

Адвокат — опытный лжец, но Калафас — живой полиграф. Подробности про переделанный Bentley — правда. Три миллиона долларов — тоже правда. Но заявление, будто из этой винтовки убили четверых, — ложь. Оскал неестественен для человека, который всю жизнь в судах изображал серьёзность и достоинство. Мат здесь тоже не его стиль; это расчётливый нажим, призванный продать и злость, и саму историю. Bentley нужен ему больше, чем три миллиона, и причина не имеет отношения ни к машине, ни к винтовке.

— Три миллиона — сумма более чем подходящая, — говорит Калафас. — Но если транспондер навигационной системы отключён, как мне найти вашу машину?

— Там в основном сотни, но есть и несколько трёхдюймовых кирпичей из двадцаток. В одном таком кирпиче выдолблено место под транспондер.

— Он передаёт сигнал на ваш iPhone.

— Да. Но, может, он сдох. Или, может, у него ограниченный радиус, и к тому времени, как мы поняли, что Мейс забрал Bentley, тот уже вышел из зоны. Он каким-то образом взял под контроль здешнюю систему безопасности, запер нас внутри и на несколько часов после своего ухода заблокировал нам телефоны.

— Тогда чем этот транспондер мне поможет?

— Думаю, это задача, которую вы — с технологиями агентства у вас за спиной — сумеете решить. Мне это не по силам, но уж точно не вам. Хотя действовать нужно… без лишнего шума. Это между нами. Без третьих лиц.

Калафас хмурится и смотрит в пол, словно пытается распутать какой-то Гордиев узел.

— Как вы объясняете, что Мейс не попал на ваши записи с камер?

— Должно быть, он как-то захватил управление системой, заморозил камеры и просто прошёл мимо.

— Что говорит ваша охранная фирма?

— Сказали, это невозможно, — значит, их больше нет.

Калафас поднимает взгляд.

— Больше нет?

— Как я мог им доверять? Я вышвырнул их и велел немедленно прекратить обслуживание. Кэтрин порекомендовала другую компанию.

— Кэтрин Ормонд-Уоттли?

— Да. Компания со связями в АВБ, военный подрядчик, техника у них лучше, чем у тех, с кем я работал. Завтра установят.

— То есть сейчас охраны у вас нет?

— Видео нет, сигнализации нет, но через электронные замки никто не пройдёт.

— Майкл Мейс прошёл.

— Не думаю, что Мейс вернётся, — говорит Вудбайн. — А жаль. Хотел бы я, чтобы вернулся: был бы шанс по нему отработать.

Калафасу не нужно проходить через электронные замки. Он уже внутри.

Смотря мимо адвоката, он разглядывает зеркальный фокус с бесконечными отражениями. Бесконечный Дуранд Калафас — верное выражение его судьбы, а вот истина о перспективах Вудбайна совсем не та, что обещают зеркала.

— Слушайте, так что — да или нет? — спрашивает адвокат.

— Да или нет чему?

— Сделке.

— Безусловно. И вы не пожалеете, что доверились мне. Но тут ещё вот что насчёт Руди Сантаны.

Калафас делает паузу.

— Ему показалось, что, опоздав, я проявил к вам неуважение. Он сделал одну глупость, чтобы произвести на меня впечатление.

Выражение лица Вудбайна — изумительно многослойное: лёгкая, печальная досада; самый проницательный присяжный принял бы её за искренность.

— Мне нужны люди, которые могут быть связующим звеном между мной и зверьём с улицы, обеспечивающим поток товара. Сантана и Харрис не идеальны, но лучше я не нашёл.

— Понимаю. Но, думаю, вам стоит знать: Сантана назвал три имени, чтобы показать, насколько высоко вы стоите на лестнице.

Калафас повторяет эти имена. Брови адвоката ползут вверх.

— Для вашего же блага, мистер Вудбайн, вам бы поговорить с Сантаной о благоразумии.

— Поговорю, — заявляет Вудбайн. — Сразу же, как только вы уйдёте.

— А пока — этот транспондер привязан к вашему смартфону.

— К одному из них. Я держу его только для этого.

— Он мне понадобится.