пепел. Он полетел мне в лицо, ударил в щёки, в губы, в глаза. Я знала — умом знала, — что это уже не мои родители. Что пепел — это просто прах, остаток. Но сердце отказывалось верить. И где-то в самой глубине мне до сих пор нравится думать, что это была их последняя воля. Последний жест. Последняя нежность — не дать мне упасть в одиночестве, поддержать, когда весь мир разрушен. Наказать. Воздать. Совершить правосудие. К праху правосудие — самосуд.

Противный, горький запах пепла обжёг слизистые носа, обволакивая изнутри мерзким вкусом конца. Я едва подавила кашель, сжав зубы до скрежета, и зло — по-настоящему зло — посмотрела на мантии, всё ещё стоявшие посреди комнаты так, будто она принадлежала им. Их лица оставались в тени, но я видела, как руки поднялись в синхронном, отточенном движении — для того самого заклинательного пасса. Я уже видела его однажды. Пять минут назад.

Мысль о том, что моих родителей больше нет, вспыхнула в сознании не просто болью, а слепящим белым пламенем, которое выжгло всё внутри, оставив лишь пустоту, ревущую, глухую, голодную. Это и стало началом конца. Или началом новой меня.

Изнутри, обжигая каждую клеточку, с корнем вырывая остатки прежнего «я», из моего тела вырвались серебряные нити — сотни, тысячи, мириады. Они были живыми, как змеи, как хаотичные мысли, как мой крик. Они кинулись на убийц, с жаждой, с яростью, с ненавистью, оплетая их тела, сдавливая, как удав. Я не думала. Мысли исчезли, растворились, как дым. Я уже ничего не соображала. Не чувствовала себя. Я перестала быть собой. Я не знала, что происходит. Где я. Кто я. Как меня зовут. Всё, что осталось, — это боль. Не просто боль — она была вездесущей. Она вонзалась в меня, как сотни острых, раскалённых ножей, пробивая плоть и душу, перемешивая их в нечто новое, незнакомое. И я — стала этим новым.

Я взвыла. Горько, по-звериному, с надрывом — так, как воют потерянные дети, когда ломается их маленький мир, и некому сказать, что всё будет хорошо. Мой вой был преисполнен боли, безысходной злости, жалости к себе, такой остро-жгучей, что она казалась чужеродной. Я завыла, завыла как волчонок, что увидел, как охотник подстрелил его мать. Единственную. Родную. И я ничего не могла с этим поделать.

В этом вое было всё: мольба, отчаяние, безумие. Я сама себя едва слышала, пока сквозь этот рвущийся изнутри звук не прорвался другой — треск. Треск пламени. Я распахнула глаза, и в то же мгновение реальность меня ослепила. Там, где всего миг назад стояли тела, опутанные моими же нитями — теперь лежали две чёрные, обугленные кучи. Теневой пепел. Такой же, как тот, что остался от моих мамы и папы. Я не сразу поняла.

Мама… Папа… Я… убийца. Я убила. Я убила двух людей. Я. У-б-и-л-а. Я.

Плитка подо мной рванулась вверх, стремительно, безжалостно — это я рухнула на колени, больно ударившись, не чувствуя жара летнего дня, потому что пол подо мной был ледяным, как могила. Я снова завыла — уже в глухую пустоту. Руки сами собой обвили голову, ногти вонзились в виски, оставляя красные следы, и всё нутро моё сжалось в один горящий сгусток: я ничего не сделала.

Я не спасла их. Не успела. Даже не попыталась. Дура. Какая же я дура!

Острые, беспощадные ножи вины, горя, самобичевания вонзались в меня снова и снова, без пощады, без конца, срывая дыхание. Боль ослепляла. Белыми вспышками, как удар молнии, как всполохи агонии. Захрипев, я повалилась назад, ударяясь затылком о плитку — глухой, звонкий стук, как финальный аккорд симфонии разрушения. Мир плыл. Он искажал краски, смазывал формы, превращался в вязкую жижу. Меня трясло. Всё внутри трясло. Что-то было не так. Я умирала? Можно ли умереть вот так — не от заклятия, не от клинка, а от боли? От горя? От ненависти к себе, вспыхнувшей внезапно, как пожар в сухом лесу? Никто не учил меня, как жить после этого. И, кажется, я не знала, как.

Где-то на самых задворках моего пылающего сознания шевельнулась мысль — крошечная, как мотылёк в полумраке, посланная инстинктом, выкованным болью и страхом: вставай… борись… Но я не могла. В одно мгновение меня бросило в леденящий холод — тот самый, что разливается по венам перед смертью. Но за ним пришёл жар. Такой, что мир вспыхнул. Такой, что пол подо мной, недавно казавшийся могильным льдом, превратился в кипящий котёл. Я лежала, будто в кипятке, и только тогда — только тогда почувствовала это.

Как моё нутро запеклось от жара. Как в груди заворочалось нечто — неведомое, огненное, беспощадное. Кожа начала лопаться, словно кто-то прижёг меня утюгом. Сначала одна трещина. Потом вторая. Боль с хрустом пошла по рукам, словно под ней рушились кости. Это не было похоже ни на одно из знакомых мне чувств. Это был ад. Моё тело словно сжигало само себя — тем самым, что с минуту назад обратило в пепел двух живых существ.

«Спасайся! Делай же что-нибудь!» — с истерикой закричал в голове голос. Голос матери.

Мама…

Я хотела позвать её. Закричать, разорвать тишину, завыть, заорать от боли — но язык не шевелился. Лежал в моей пасти, как сухая тряпка. Горло саднило, будто в нём выжгли всё живое, а губы потрескались от сухости. Я закашлялась — вяло, беззвучно. Мне хотелось пить. Хотелось воздуха. Хотелось… спастись.

Но судьба, старая потасканная стерва, решила: я слишком близко к родителям, чтобы не воссоединиться с ними окончательно. Я застонала, захрипела — болью, отчаянием, бессилием. С трудом опустила взгляд на свои руки. О, Вейлан. Милостивый, безликий, прерви мои муки…

Руки — это были не руки, а кошмар из кожи, в которой вздулись волдыри, сочились сукровицей, трескались, открывая мясо. Больно… так больно… Глаза ссохлись, как будто всё влага выжжена. Ресницы обгорели, веки горели, будто облитые маслом. Я не плакала. Плакать было нечем.

И в какой-то момент — даже боль ушла. Не потому, что стало легче. А потому, что моё тело больше не могло чувствовать. Не хотело. Это была настоящая, чистая, абсолютная агония. Когда тебя режут, жгут, ломают — а ты смотришь на это со стороны, и тебе уже плевать. Когда внутри тебя торчит сотня раскалённых ножей, и ты уже не хочешь вытащить ни один.

Моё тело сдалось.

Я закрыла глаза — горячие веки опустились на сухие глазницы.

Твою мать,