Джимми заканчивает запирать дверь и идет в спальню, пока я иду через комнату к кровати.

Он явно понимает значение того, что я обнажена. Он резко останавливается и говорит:

— Нам не обязательно заниматься сексом сегодня.

Я оборачиваюсь.

— Ты не хочешь?

Его глаза быстро, машинально скользят вверх и вниз по моему телу, но затем быстро останавливаются на моем лице.

— Я думал, ты не захочешь этого после того, что случилось.

— О, — я думаю об этом. Мы всегда занимаемся сексом. Я могу по пальцам пересчитать, сколько вечеров у нас не было секса, и это были те моменты, когда я случайно засыпала до прихода Джимми или когда мне было совсем плохо из-за месячных. — Я… Я не знаю.

— Окей, — он еще немного смотрит на меня. Переминается с ноги на ногу. — Ну, мы не будем этого делать, если ты не захочешь по-настоящему.

Я киваю, принимая его ворчливое заявление всерьез.

По правде говоря, я понятия не имею, чего хочу.

Мне нравится заниматься сексом с Джимми больше, чем что-либо другое в моей жизни. У меня нет такого отдыха, к которому я привыкла в детстве — время, потраченное исключительно на развлечения. Я работаю, ем и отдыхаю, когда могу, и выполняю основные повседневные обязанности. Иногда это тяжело. Иногда это утомительно. В большинстве случаев я получаю удовлетворение от того, что в меру своих возможностей выполняю роль, которую мне отвели — которую я выбрала. Но поскольку мы не пытаемся завести детей, секс — это единственная часть нашей жизни, предназначенная просто для того, чтобы почувствовать себя хорошо.

Но я понимаю, почему он удивлен. Я подверглась физическому насилию. Не до конца. Не так сильно, как могла бы. Но все же… Возможно, ожидаемая реакция женщины в моем положении — защитить свое тело, не открываться кому бы то ни было, даже своему мужчине, которому она доверяет.

Я действительно не знаю, что я чувствую, когда ложусь в постель, кладу голову на подушку и натягиваю на себя одеяло.

Джимми быстро умывается, так как он уже принял ванну, и ложится спать в одних боксерах.

Он садится на край матраса, поворачивает голову и с минуту смотрит на меня через плечо. Затем он тянется за фонарем, погружая спальню в темноту.

Он ложится. Поворачивается на бок, лицом ко мне.

— Ты в порядке? — спрашивает он очень тихо.

— Да. Я думаю, что да.

— Тебе не нужно подавлять это в себе. Я не жду, что ты сразу же вернешься к норме.

— Я знаю, что ты этого не ждешь, — я смотрю в его сторону, но пока еще слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. — Ты чувствуешь себя виноватым из-за того, что тебе пришлось убить этого человека?

В его молчании есть что-то вроде удивления.

— С чего бы мне чувствовать себя виноватым? Он причинил тебе боль. Он собирался причинить тебе еще больше вреда.

— Знаю. Я рада, что ты убил его. Спасибо, что сделал это. Я просто хотела спросить… Тяжело ли это — убивать кого бы то ни было?

— О, — на этот раз Джимми молчит, потому что думает. — Сначала было тяжело. До Падения, когда мир покатился ко всем чертям, я никогда никого не убивал. Я был… Я был простым деревенским парнем. Я устроился на работу в компанию по ремонту систем кондиционирования воздуха и установке тепловых насосов и печей.

— Я этого не знала, — на самом деле, я очень мало знаю о его жизни до сих пор. Он никогда не рассказывал мне, а я всегда боялась спросить, опасаясь показаться слишком пытливой или навязчивой.

— Да. Я мог бы работать на своего отца, но хотел немного… независимости. Поэтому я занялся своим делом. Я неплохо зарабатывал. У нас с Мэри был дом примерно в тридцати милях отсюда. Я переехал сюда, только когда все стало плохо, перед Падением. В любом случае, я охотился всю свою жизнь, но никогда не убивал человека. До тех пор, пока нам не пришлось отражать нападения. И к тому времени все это казалось таким… таким необходимым, что я не слишком расстраивался. Если они собираются ранить или убить моих людей, я убью их.

— В этом есть смысл, — я протягиваю руку и легонько глажу его по бороде. — Думаю, я бы чувствовала то же самое. Но дедушка держал меня подальше от всего этого. Он никогда не хотел, чтобы я сталкивалась с насилием. Он даже не позволял мне держать оружие.

— Я это вижу, — он накрывает мою руку, которая все еще теребит его бороду. — Тебе не стоит иметь дело со всем этим.

— Сейчас все с этим сталкиваются. Почему я не должна иметь с этим дело? Не то чтобы я была какой-то особенной.

Джимми тяжело дышит, держа меня за руку. Он ничего не говорит.

— Я не… — я прочищаю горло и начинаю снова, очень тихо. — Я не хочу, чтобы со мной нянчились.

— Я понимаю. Я не собираюсь обращаться с тобой как с ребенком. Но ты больше не сама по себе. Теперь ты моя женщина. Это значит, что моя работа — защищать тебя. Ты должна позволить мне это делать.

В его словах нет ни эмоций, ни романтики, ни даже особой интимности. Они прямолинейны и констатируют факты.

Но у меня все равно внутри все сжимается. Они вызывают у меня желание извиваться и ежиться.

— Я… Я знаю.

Мой ответ, кажется, удовлетворил Джимми. Он вздыхает и тянется, чтобы привлечь меня к себе. Когда я прижимаюсь к нему, он, должно быть, чувствует мою нужду, потому что сжимает объятия и притягивает меня к себе, так что я ложусь на него сверху.

Мы долго остаемся в торопливых объятиях, пока тревожное трепетание внутри меня, наконец, не успокаивается. К тому времени член Джимми уже затвердел у меня между ног. Он не предпринимает никаких движений. Он явно решил, что сегодня у нас не будет секса. Но ощущение его эрекции пробуждает во мне потребность другого рода.

Я начинаю покрывать поцелуями его грудь, но он останавливает меня, приподнимая и переворачивая нас обоих, так что он оказывается сверху.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, смущенная и взволнованная этим внезапным движением. — Я собиралась…

— Я знаю, что ты собиралась, но мы не будем делать этого сегодня.

— Почему нет? — я, честно говоря, не уверена, означает ли это, что мы не делаем минет, с которого обычно начинаем, или что мы вообще не занимаемся сексом.

— Если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, мы можем