сделать машины, которые будут стирать, мыть полы, собирать яйца и кормить кур.

Я засмеялась. Тихо, чтобы Григорий не услышал.

Вот оно. Вот что я должна делать. Не пытаться быть той, кем не являюсь. А быть собой. Инженером.

Я вскочила с кровати. На столе лежали перо и пустая чернильница. Я нашла в шкафу бумагу, старые счета, оборотки. Перевернула.

Рука потянулась к перу. Я замерла. Чернильница была пуста. Но у меня была магия. Я чувствовала её — слабую, непривычную, но живую. Я сосредоточилась, направила поток в кончик пера. На бумаге появилась линия. Тонкая, ровная. Моя.

Я чертила. Сначала примитивно, как в детстве, когда папа учил меня. Потом увереннее. Шестерёнки, рычаги, система блоков.

Не знаю, сколько прошло времени. Час. Два. Может, больше. Я чертила, пока перо не начало скрипеть, а магия не истощилась. Листы покрылись схемами, расчётами, пометками.

Когда я подняла голову, за окном уже серело. Начался новый день. Я не спала всю ночь, но не чувствовала усталости.

Я посмотрела на свои чертежи. Примитивные. Смешные. Машина для стирки — кто в этом мире ее оценит? Женщины стирают руками. Мужчины смотрят и не предлагают помощь. Таков порядок.

Но мне было всё равно.

Я сложила чертежи, убрала под матрас. Спрятала. Как когда-то прятала в шкафу Линду.

Потом легла, укрылась одеялом. Руки болели. Не от стирки. От черчения. Хорошая боль. Правильная.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

⚙️⚙️⚙️

В этой истории есть детали, которые нельзя купить на рынке. Их приносят читатели. Спасибо, Елена Продовикова, за искру. Шестерёнка закрутилась крепче.

Глава 17. Первый шаг

Глава 17. Первый шаг

Я проснулась от того, что в комнате стало светло.

Сквозь занавески пробивалось солнце — бледное, размытое дымкой, но настоящее. Я лежала, смотрела на луч, который ложился на пол жёлтой полосой, и никак не могла понять, сколько времени.

Потом вспомнила.

Чертежи. Я вскочила, сунула руку под матрас. Бумага была на месте. Шершавая, исписанная моими линиями. Я выдохнула. Не приснилось.

За окном хлопнула дверь. Голос Григория — он что-то бормотал себе под нос, звякал посудой. Я сунула чертежи обратно, натянула свой мятый свитер, куртку и вышла на кухню.

Он стоял у плиты, грел чайник. Увидел меня — нахмурился.

— Не спала?

— Спала, — сказала я. — Немного.

— Вижу, — он покачал головой. — Глаза горят. У тебя что, бессонница?

Я хотела сказать, что нет, что я просто чертила всю ночь, но слова застряли в горле. Он посмотрел на меня долгим взглядом — и вдруг спросил:

— Ты чего-то хочешь?

Я моргнула.

— Что?

— Глаза у тебя сегодня другие, — сказал он. — Как у Кати, когда она хотела новую брошь или ленту. Так чего ты хочешь?

Я смотрела на него и не знала, что ответить. Сказать правду? Что я хочу строить механизмы?

— Мне нужны материалы, — сказала я. — Металл, инструменты... кое-что сделать.

Он молчал. Я ждала, что сейчас он скажет: «Женщина, твоё дело — кухня». Или: «Не выдумывай». Или просто рассмеётся.

Он полез за пазуху, достал маленький кожаный кошелёк. Развязал тесёмки, высыпал на ладонь несколько монет. Медные, серебряные. Потом протянул мне.

— Держи.

Я взяла монеты. Они были холодными, тяжелыми. На ладони лежали — медные, серебряные, с двуглавым орлом.

— Григорий...

— Ты не дура, — сказал он. — И не больная. Я видел, как ты вчера на кухне сидела. Не оттого, что не умеешь. Оттого, что не твоё это. Я, может, не учёный, а людей повидал. Бывают такие, как ты. Редко, но бывают.

Я смотрела на него, не дыша.

— Иди на рынок, — сказал он. — Купи, что нужно. Только, — он помолчал, — не позорь меня. Переоденься.

Он кивнул в сторону моей комнаты.

— В шкафу там Катины вещи. Она бы не обиделась. А в этом, — он мотнул головой на мою куртку, — по городу ходить нельзя. Сразу в участок сведут. Или того хуже.

Он помолчал, потом полез в карман и достал сложенный лист бумаги. Развернул — я увидела печать и размашистую подпись.

— Вот, — сказал он. — Бумага на выход. Без неё тебя на рынке и близко не пустят, а если стражник остановит — сразу в участок. Будешь показывать, что ты под опекой и имеешь право по хозяйству ходить.

Он протянул бумагу. Я взяла. Там было написано: «Предъявительница сего есть Мира Медведева, племянница гражданина Златограда Григория Ильича Медведева, находящаяся под его опекой. Дозволяется выход на рынок для покупки провизии и хозяйственных нужд».

Внизу — подпись и печать участка.

— Племянница? — спросила я.

— А кто ж ещё? — усмехнулся он. — Сказал бы, что дочь — поверили бы меньше. У меня дочь была одна, Катя. А племянница из деревни приехала — дело обычное.

Я сжала бумагу в руке.

— Спасибо, — сказала я.

— Спасибо потом скажешь, — он отхлебнул чай. — Если не пропьёшь деньги и не сожжёшь дом.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время. Он заметил, усмехнулся.

— Ну, пошла. А я на службу. К вечеру жди.

Он надел фуражку, взял ружьё. У порога обернулся.

— И запомни, — сказал он. — Ты теперь Мира Медведева. Моя племянница. Из деревни приехала. Не вздумай про академии свои рассказывать. Про инженерию. Поняла?

— Поняла, — сказала я.

— И платье надень. Не позорь.

Дверь закрылась.

Я зашла в свою комнату. Подошла к шкафу. Открыла.

Там висели платья. Простые, ситцевые, тёмных цветов. Три штуки. И одна юбка с кофтой. Я выбрала тёмно-синее, с мелкими белыми цветочками. Ткань была мягкой, поношенной, но чистой.

Я сняла свою куртку, свитер. Платье было длинным, почти до пола, с узкими рукавами и высоким воротом. Я застегнула пуговицы, повернулась перед маленьким зеркалом на стене.

Чужая. Не я. Женщина в платье, с растрёпанными волосами, с руками в масле и царапинах. Чужая.

Я нашла гребень на полке, расчесала волосы. Заплела в косу, как учила мама когда-то. Посмотрела в зеркало. Лучше.

Кошелек — в карман. Бумагу — туда же. Я вышла на улицу.

Город жил.

Я шла по мостовой и не могла наглядеться. Вчера, ночью, я ничего не видела. Сегодня — всё было другим. Пар поднимался из-под земли, из труб, из решёток на мостовой. Он стелился низко, клубился, пах углём