ум. Он предпочитал музыку, проигрывал целые альбомы в том порядке, в котором их задумали создатели, читал книги по дзен-буддизму и сборники стихов о влюбленных мужчинах и мужчинах под деревьями, «Любовь – это адская гончая»[10].

Я плакала, разматывая перед ним свою жизнь, опьяненная принесенным облегчением. Он ждал, пока я отдышусь, а затем задавал следующий вопрос. Потом накинул свою кожаную куртку на мои худые плечи. Именно после этого доброго жеста я совершила огромную ошибку: рассказала о девочке, которую знала когда-то, и о ее матери, о том, что они сделали для меня. Я не называла имен, только сказала, что обе умерли, но только благодаря им я вообще оказалась в Сан-Франциско. Однако в тот первый совместный ужин он гораздо больше был сосредоточен на моем отце.

– Мужчина, который так поступает, просто отребье. – Он выглядел так, будто хотел покусать кого-то, но это был не гнев: это была страсть. – Твой отец был подонком, худшим из отбросов, каких носит земля.

Я удивилась, насколько стыдно было мне слышать, как другой человек называет вещи своими именами. Мне не нравилось, что теперь Мясник будет думать обо мне как о дочери подонка. Определение «подонок», казалось, совершенно исключало то хорошее, что было в моем отце и по чему я скучала теперь, когда непосредственная опасность в его лице исчезла: его чувство юмора, его обаяние, то, как он пел «Голубые замшевые ботинки», кружа меня по квартире. Без своего темного попутчика отец вовсе не был подонком.

Но как объяснить это другому человеку? Как объяснить, что в глубине души я чувствовала любовь к отцу? Вечер перестал быть приятным. Меня затошнило от желания взять свои слова обратно, никогда не рассказывать этому чужому человеку ничего ни о себе, ни о своем прошлом, но было слишком поздно.

– У меня еще ни разу не было секса, – призналась я, желая показать, что осознаю, какой валютой придется расплачиваться за крышу над головой. Я чувствовала себя очень зрелой, коль скоро подняла этот вопрос заранее, опережая события.

Он откинулся на спинку дивана. В белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и курчавой порослью на груди он выглядел совсем иначе, чем в фартуке Мясника. Хвост он распустил, и каштановые пряди падали ему на глаза. Он был похож на Иисуса на портрете в столовой Велвет, только в узких джинсах.

– Тебе не обязательно притворяться неопытной, чтобы понравиться мне.

– Это правда.

Я видела, что он мне не поверил.

– Когда придет время, секс у нас будет очень хорош.

– Откуда ты знаешь?

Он потянулся через стол и провел пальцем по обратной стороне моей ладони.

– Я могу сказать, что не будет и дня с этого момента и пока я не умру, чтобы я не думал о тебе. Это точно.

Но я не могла успокоиться.

– Если ты когда-нибудь ударишь меня, – предупредила я, – или даже накричишь на меня, обзовешь как-нибудь, захочешь контролировать – все что угодно, – я от тебя уйду. Не стану терпеть. Я не совершу тех же ошибок, что моя мать.

Он обдумал это и переиначил по-своему.

– Нет. Не так, – сказал он после паузы, – это я не совершу тех же ошибок, что твой отец.

* * *

Мясник жил в нескольких кварталах от магазина, в крошечном домике с одной спальней и окнами, занавешенными тибетскими молитвенными флагами. В кухне обнаружился винтажный набор синих с цветочным орнаментом мисок «Пайрекс» – такие же стояли на столе у твоей матери. Я подумала, что, возможно, это знак от тебя, подтверждение правильности моего решения. В первую ночь я попыталась поцеловать его, но он не позволил:

– Тебе еще нет восемнадцати, а я хочу все сделать правильно.

– Но мне совсем скоро исполнится восемнадцать!

Он кивнул.

– Значит, совсем скоро. Считай, у нас свидание.

С того времени мы жили и работали бок о бок, и во время смены я часто представляла, каково это будет, когда мы наконец переспим. Скорей бы уже. Я просыпалась с ним рядом в его постели, между ног пульсировало от возбуждения, потому что мне снились сны, где он подводил меня к краю оргазма, и я тянула к себе его руку, чтобы он помог мне кончить, но он никогда этого не делал.

– Я никому не скажу, – умоляла я. Мне некому было рассказать.

Раньше я думала, что влюбиться значит заниматься сексом, но вскоре обнаружила, что это означало уронить банку томатного соуса, который разлетелся по всей кухне, после чего он поднял меня и посадил на разделочный стол, чтобы я не наступила на стекло, поцеловал в нос и все убрал сам. Вот что было любовью: то, что он не схватил меня за волосы, не ткнул лицом в беспорядок и не прорычал: «Посмотри, тупая сука, что ты наделала!»

На восемнадцатилетие Селин он приготовил мне идеально круглый пирог на оливковом масле и воткнул сверху одну свечу, потому что, как он мне объяснил, это первый день моей жизни. Моей настоящей жизни – жизни, которую я сама выбрала. Жизни с ним. Мы съели весь пирог целиком за маленьким столиком, а потом он пел мне, а потом мы медленно танцевали под музыку, которую он поставил, – нежные фолк-баллады, которых я никогда не слышала, но которые, казалось, раскрыли у меня в мозгу центры любви и возможностей. Меня очень влекло к нему. Этот запах у него за ухом, чистые феромоны.

В ту ночь он провел меня через все основные действия, которые, как он думал, я смогу вынести. Мы вместе преодолели мою боль и вместе вышли за ее пределы, туда, где я почувствовала, что научилась тому, чем мы занимались. Первый в жизни оргазм. Кто бы мог подумать, что такое может случиться между двумя людьми? И это не стоило ни цента.

– Я не хочу брать в рот, – сказала я в какой-то момент, когда он стоял на кровати на коленях, а я лежала перед ним на спине. Его язык только что был внутри меня, медленно раскрывал меня.

Он улыбнулся и начал творить с моей шеей невообразимые вещи. Оказывается, ее можно ласкать, и это приятно. Оказывается, ее можно использовать не для удушения. Я поверила ему, когда он сказал, что я красивая.

Остаток ночи мы провели в полутрансе и уснули, когда за окном начало светать. Когда мы проснулись, в комнате было жарко, далеко за полдень, и мы оба опоздали на работу. Окрашенные в бордовый волосы начали отрастать, и показалось несколько дюймов светлых корней. На щеках у меня появился