воспаленные веки, всклокоченные волосы и этот отсутствующий взгляд. Видимо, ночь выдалась бессонной.

— Куда ты в такую рань? — спросил Костромиров, с некоторой тревогой оглядывая друга. — Лучше иди отдохни. Ты на себя в зеркало смотрел? Видок у тебя еще тот, краше в гроб кладут! Не ложился, что ли?

— Кур ходил кормить, — наконец, словно очнувшись, ответил Резанин, — вот, во двор их выпустил...

— А топор зачем?

Алексей будто с удивлением посмотрел на зажатый в собственной руке топор и растерянно добавил:

— Так ведь... дров надо бы наколоть, прохладно сегодня.

— Давай его сюда, — сказал Костромиров и, забрав у Алексея колун, добавил: — Сейчас умоюсь только и сам все сделаю. Мне это полезно, а то голова после вчерашнего трещит. А ты иди приляг; Танька, вон, дрыхнет без задних ног. Времени-то еще только семь часов.

На улице и правда было прохладно, солнце только-только встало из-за кромки леса, но ясное безоблачное небо предвещало хорошую погоду.

Когда, умывшись и вдоволь намахавшись топором, он вернулся в избу с охапкой дров, Алексей лежал на печи и, судя по мерному дыханию, спал; Татьяна еще тоже не встала, с терраски, во всяком случае, не появлялась. Послонявшись некоторое время по комнате, Горислав снова вышел во двор и направился к бане.

Бумаг на столе уже не было, но лампа продолжала гореть, наполняя помещение удушливым керосиновым чадом. Задув фитиль, Костромиров включил электрическое освещение и осмотрелся. Не удостаивая вниманием прохоровскую картину, он опустил взгляд на то место, где ночью видел Алексея, и, неожиданно чем-то заинтересовавшись, присел на корточки и стал внимательно разглядывать половицы. Потом прошел в помывочную, тщательно осмотрел пол и там, а затем — в парилку, где, кроме того, еще зачем-то протиснулся в узкий закуток за каменкой и таким же образом обследовал почерневшую бревенчатую стену и доски пола.

С некоторым трудом выбравшись обратно, он недоуменно пожал плечами и пошел к выходу.

Дома Игоревич обнаружил, что Гурьева уже хлопочет на кухне. Помогая ей растапливать печь, он спросил:

— Таня, а ты знаешь, где этот пруд?

— Представления не имею, — ответила она. — Зачем тебе? Алексей же там был, проведет.

— Если он еще час-два проспит, то на Анчипку придется идти уже только вечером, — с сожалением сказал Горислав. — Щука днем на глубину уходит, на приманку не поведется... А будить его не хочется, — добавил он, — по-моему, он всю ночь глаз не сомкнул, все на свою картину любовался.

— Да, электрошок тут не поможет, только лоботомия, — согласилась Гурьева.

— Признаться, он меня начинает серьезно беспокоить, — не поддержав иронии, сказал Костромиров. — Ты, Тань, не замечала за ним никаких странностей в последнее время?

— Не-е-ет, — недоуменно протянула Гурьева, — а должна была?

Костромиров в раздумье посмотрел на Татьяну, словно прикидывая что-то в уме, но потом только молча пожал плечами.

Как и предсказывал Горислав, Резанин проспал ажно до половины одиннадцатого, время для «охоты» было упущено. Зато проснулся Алексей заметно отдохнувшим и повеселевшим. Бодро поплескавшись под рукомойником и с удовольствием выпив кофе, он вытащил во двор старенькую раскладушку и растянулся на ней, блаженно жмурясь на яркую синь неба с редкими, похожими на пуховые комочки облаками. Татьяна пристроилась рядом, на сложенном вдвое покрывале, и время от времени, отрываясь от какого-то журнала, ласково и чуть пренебрежительно ерошила ему рукой волосы; со стороны могло показаться, что она ищет у него в голове насекомых.

Костромиров же после завтрака снова принялся остервенело колоть дрова, вероятно, — для моциона. Получалось у него это весьма ловко, так что уже скоро под пристроенным к бане открытым навесом не осталось ни одного березового или ольхового чурбака, а в дровяном сарае высилась внушительных размеров поленница.

Покончив с дровами, он трусцой побежал к реке, на ходу стягивая с себя пропитанную потом футболку.

Примерно через час Горислав, вытирая мокрые волосы полотенцем, подошел к отдыхающим и небрежно спросил Алексея:

— Я там за забором, около кустов, нашел разбитую бутылку... Ты выкинул?

Резанин приподнял голову с раскладушки и озабоченно наморщил лоб, силясь что-то припомнить:

— Не знаю... Ну, нашел. Что с того?

— А то, что она почему-то измазана в крови.

— Ах, эту! Конечно! Я ее вчера утром нашел возле бани. Наверное, Димка спьяну разбил и порезался. А ты, доцент, что подумал? — ухмыльнулся он. — Я тебе, Тань, — продолжил он, обернувшись к Гурьевой, — не стал ничего говорить. Что б раньше времени не расстраивать, — мало ли что... Мы ж тогда еще не знали, куда подевался этот варнак.

Костромиров внимательно посмотрел на Алексея, молча кивнул и, развернувшись, скрылся в доме. Когда бы Резанин или Гурьева последовали за ним, то немало удивились бы, увидев, как Игоревич шарит по карманам висящих в сенях курток, плащей и ватников.

Зайдя в комнату, он взял стоявшие около гобца резиновые сапоги и, осмотрев подошвы, поставил обратно.

После всех этих странных действий и манипуляций Костромиров лег на топчан и так и пролежал недвижно до самого обеда, бесстрастно наблюдая за огромным черным с желтыми крапинками на брюшке пауком, кропотливо оплетающим тенетами пространство между комодом и потолочной матицей.

За столом он почти все время сосредоточенно молчал, реагируя на Танькину болтовню неопределенными междометиями. Только один раз неожиданно спросил Резанина:

— Ты на Павловский пруд ходил сегодня?

— Нет, — ответил тот удивленно, — когда бы?

— Ну, утром, например, — уточнил Игоревич.

— Да, говорю ж, не ходил! — несколько раздраженно повторил Алексей. — Что я, одурел, что ли? На кой ляд я туда один попрусь? Ты, Слав, какой-то странный сегодня!

Как только солнце стало заваливаться на запад, мужчины принялись готовиться к предстоящей охоте. В леднике сохранился изрядный кусок свинины, который берегли для завтрашних шашлыков, правда, без всякой крови, поэтому Костромиров сбрызнул его растительным маслом и обильно посолил. «Любая рыба от вкуса соли просто тащится», — пояснил он, засовывая мясо в полиэтиленовый пакет. Резанин принес из горницы сбереженную покойной бабкой Прасковьей двустволку и коробку с картечью; Игоревич проверил ружье, убедился, что в чистке оно не нуждается, и зарядил оба ствола; оставшиеся патроны он рассовал по карманам куртки. В горнице же обнаружился целый набор разного вида жерлиц, одной из которых Костромиров и решил воспользоваться, но, конечно, не для ловли, а лишь для приманки, придумав прикрутить к толстой леске, почти у самого поводка пробковый поплавок, чтобы насаженное на крючок мясо не ложилось на дно.

— У тебя нож какой-нибудь приличный, типа охотничьего, есть? — поинтересовался он у Алексея перед выходом.

Тот только развел руками. От предложенного Гурьевой столового тесака Горислав с пренебрежением отказался.

Как вышли за калитку, Костромиров