это по тяжёлому, землистому вкусу, вообще мало похожему на табачный.

— Извини, Туманов, — сказал он. — Привык, понимаешь, в войну такое курить.

Затушил толстую самокрутку в стеклянной пепельнице и взял с полки рядом с собой деревянную, лакированную складную шахматную доску.

— Ну пойдём в моё купе, а здесь проветрим.

Купе главного чекиста оказалось таким же двухместным, как у нас с Брутцером, но явно Григорий Иванович обитал тут в одиночестве. В углу на крючке висел двубортный полевой китель защитного цвета с множеством наградных планок, из которых я смог опознать медали и за взятие Вены, Берлина. Погоны с двумя просветами и двумя большими звёздочками. Я ошибся, главный чекист оказался подполковником.

— Ну давай, садись, — он раскрыл доску, выложил аккуратно изящные выточенные из дерева и покрытые лаком фигуры. — Как моему гостю, даю тебе фору — будешь белыми играть.

— Хорошо, — спорить с главным чекистом я не стал.

Мы быстро обменились пешками, слонами. Селиванов действительно играл отлично, но слишком самонадеянно. Видно, сразу решил, что я против него — младенец. Когда начал вырисовываться эндшпиль Карпов-Спасский, я пожертвовал ладьёй:

— Ладья, Д2-Д8.

— Зря, Туманов, зря. Слон Е7-Д8. Съел твою ладью, — он демонстративно снял фигуру с доски, повертел в руках. — Переходить не хочешь?

— Нет. У меня ещё одна есть. Мне хватит. Ладья F1-D1.

— Не выпендривайся, лучше сдавайся, Туманов. Конь А6-B8. Никуда ты не пройдёшь.

— Слон Е3-С5.

— Ладья F8-H8. Ну что взял ты меня?

— Ладья D1-D8.

— Ну ты подставился, Туманов. Съел твою ладью нафиг. H8-D8.

Селиванов так и не понял, что я загоняю его в ловушку. Он видел лишь на один ход вперёд.

— Слон С5-Е7.

— Да ладно, Туманов. Я же уйти могу. Король G7-H7.

— Ферзь E6-F7. Съел пешку.

— А я сюда, — совсем не уверенно сказал чекист, уже осознавая, что проиграл. — Король H7-H8.

— Слон Е7-F6. Шах и мат.

Чекист замер, потом расслабленно откинулся на стенку купе, сглотнул, так что кадык на худой морщинистой шее подскочил и опустился. И вновь наклонился над доской.

— И что это? — поинтересовался он, подняв на меня взгляд своих пронзительных темных глаз, от которых стало не по себе, аж ледяная змейка скользнула вдоль позвоночника.

— Эндшпиль Карпов— Спасский. Карпов выиграл. 74-й год.

— Ну ты значит меня, как Карпов уделал? Ну маладца.

Я заметил, что он расстроен. Вытащил из сетки на стенке купе плоскую флягу, открутив крышечку, сделал пару глотков, распространив приятный запах хорошего коньяка.

— Ладно, теперь я — белыми.

Он быстро расставил фигуры с мягким стуком на доске и выставил белую пешку:

— Пешка E2-E4

— Пешка С7-С5.

Теперь Селиванов задумывался дольше, иногда я даже хотел ему намекнуть, чтобы он поторапливался. Шахматных часов у нас, разумеется, не было, но у меня уже въелась в мозги структура любой партии. Чтобы на каждый ход уходило времени не больше, чем нужно.

Наконец, у нас обоих остались только пешки, по одному слону, и ферзи. Но белые явно были в невыгодном положении, хоть Селиванов и сгрудил их в одном месте, а мои черные оказались разбросанными. Но я уже видел нечто похожее на эндшпиль Фишер-Спасский. И мы разыграли игру в кошки-мышки с ферзями.

— Ферзь С3-Е3, — сказал он. — Сожру сейчас твоего ферзя-то. Уходи.

— Ухожу. Ферзь Е4-С2.

— А я опять к тебе. Жить без твоего ферзя не могу, — ухмыльнулся Селиванов. — Ферзь Е3-D2.

— А я опять уйду, — сказал я, переставляя своего ферзя. — Ферзь С2-B3.

— А я сюда ферзём. D2-D4.

— А мы вот сюда офицером. Слон F5-D3. Шах.

— Шах? А мы сюда… — он взял с доски короля, но так и замер, понимая, что это не шах, а уже мат. И уложил фигуру на бок. — Сдался. Положил ты меня на обе лопатки. Врёшь, что первый разряд. У тебя повыше моего.

Он откинулся на стенку купе и посмотрел на меня так пронзительно, словно рентгеном прошёлся, аж пробило жаром.

— С такими способностями и всего только учитель в школе.

— Я пока завуч. Хотя с новым директором вряд ли останусь.

— Да, Степан Артемыч — мужик сурьезный. Всю войну прошёл. Член партии с 1945-го года! Это тебе не хухры-мухры.

— С 45-го? Так ему все двадцать-два было.

— Ну и что? В войну, знаешь, быстро в партию вступали.

— Что же он за тридцать три года партийной карьеры не сделал? С таким багажом?

— Директор — тоже неплохо.

— Провинциальной школы-то? — я усмехнулся недоверчиво.

— Ладно. Шут с ним. Ты мне лучше вот, что скажи. Что у тебя там с этим парнем, Генкой Бессоновым случилось?

Наконец-то чекист решился на допрос, ради которого видно и привёл меня в своё купе.

— Ничего.

— Да ладно, ничего. Он же на тебя с ножом бросился.

— Пошутил. Сценку разыграл.

— Слушай, Туманов, — Селиванов зло сжал челюсти, наклонился ко мне. — Ты мне мозги не пудри. Быстро всю вашу весёлую компашку сниму с поезда. И обратно домой отправлю. Могу и пешком.

— У меня ощущение, что парня кто-то закодировал. Он теряет контроль над собой из-за какой фразы или ещё чего-нибудь.

Про карты Таро я рассказывать не решился. Знал, что в это время вся эта чертовщина была под запретом, хотя люди все равно распространяли через самиздат гороскопы, книжки по астрологии. Моя мать очень это любила. В постсоветское время купила столько книг, аж наша несчастная болгарская стенка перекосилась от их тяжести. Одних колод карт Таро у нее было штук тридцать.

— И раньше такое было?

— Нет. Обычный парень. Звёзд с неба не хватал. Учился так себе. Но хороший голос, поёт, играет на гитаре. Память слабовата.

— Ясно. Надо его домой отправить.

— Парень хотел Берлин увидеть. Жалко.

— Жалко у пчёлки в заднице, — ледяным тоном отчеканил Селиванов. — Парень может натворить, что угодно в Берлине. А за это у всех головы полетят. Понял, Туманов? Приедем в Берлин, я этим займусь. И имей в виду, я у тебя обязательно отыграюсь! — он растянул губы в улыбке и похлопал меня по плечу. — Не тушуйся, я тебя не