составило окончательный вариант плана Крогмана для его предъявления кабинету[261]. Однако в тот момент, когда служащие министерства уже заканчивали свою работу, полковник Томас из Министерства обороны связался с Вильгельмом Кепплером. В начале лета Томас уверял Кепплера, что ситуация с иностранной валютой, при всей её серьёзности, не представляет непосредственной угрозы делу перевооружения. Теперь же он пребывал в более тревожном настроении. Томас откровенно констатировал, что отчаянное положение с валютными резервами Рейха ставит под удар продолжение перевооружения. Если, как казалось возможно тревожным летом 1934 г., Германии придётся воевать, всё кончится катастрофой. Обращаясь к Кепплеру с таким драматическим заявлением, Томас явно намеревался втянуть в игру Гитлера — и это ему удалось. Через несколько дней, среди замешательства, сопровождавшего провалившийся австрийский путч, Шахт был вызван на личную аудиенцию к фюреру (во время Байрёйтского фестиваля). У нас нет надёжных сведений о том, что там произошло. Однако в результате Шахт был назначен исполняющим обязанности министра экономики. Это назначение было только временным: он не мог занимать должность в кабинете, не компрометируя своей номинально независимой позиции как главы Рейхсбанка и своего членства в Банке международных расчётов — своего рода клубе руководителей крупнейших банков. Однако в качестве и.о. министра Шахт получал полную власть над Министерством экономики, и он дал это понять сразу же после своего возвращения в Берлин. Во время первой встречи со статс-секретарём Поссе в своём новом кабинете Шахт спросил его: «Вы интересуетесь музыкой?». Поссе на это невинно ответил: «Да, очень интересуюсь». Тогда Шахт сказал с характерным для него сарказмом: «А я — человек совсем не музыкальный, но всё же был в Байрёйте»[262]. Благодаря одобрению, полученному лично от Гитлера, и мощной поддержке со стороны военных позиции Шахта были неуязвимы. План Крогмана был отвергнут. Направление германской экономической политики наконец определилось. Вместо того чтобы пытаться выйти из кризиса посредством девальвации и сближения с западными державами, Третий рейх снова выбрал курс националистического самоутверждения. Средствами для этого должны были стать подрывающие международную солидарность двусторонние договоры (во внешней политике) и авторитарная власть — внутри страны.

II

Разразившийся в 1934 г. кризис германского платёжного баланса долго сказывался на внешней торговле Германии. Торговую политику, проводившуюся Германией начиная с лета 1934 г., принято описывать как автаркическую, сводящуюся к попыткам ограничить импорт и достичь самодостаточности. Но при более пристальном изучении статистики выясняется, что «автаркия» в реальности сводилась к выборочной политике размежевания, направленной в первую очередь против США, Британской империи и, в меньшей степени, Франции[263]. В свою очередь, эта политика была непосредственно связана с отказом Германии платить по своим внешним долгам. Проблемы германского платёжного баланса в начале 1930-х гг. в первую очередь являлись проблемами в отношениях с крупнейшими мировыми экономическими блоками: США и Британской империей. США были крупнейшим зарубежным кредитором Германии, далеко опережая всех прочих. Одно лишь обслуживание американских долгов обходилось как минимум в 600 млн рейхсмарок в дополнение к большому дефициту в торговле с Соединёнными Штатами. В 1929 г. он приближался к 800 млн рейхсмарок. В 1933–1934 гг. дефицит сократился до 230 млн рейхсмарок. Но при ежегодном дефиците в 800 млн рейхсмарок германский платёжный баланс просто не мог выдержать и обслуживания американского долга, и превышения импорта из Америки над экспортом в эту страну. Руководители Веймарской республикой мирились с этой ситуацией, поскольку они нуждались в американской поддержке в борьбе против репараций. Когда же репарации были отменены в 1932 г. на конференции в Лозанне, это соображение отпало.

Первым шагом к откровенному дефолту стал частичный мораторий, объявленный летом 1933 г. Американское правительство могло заявить протест от имени своих частных кредиторов, что оно и сделало в начале 1934 г. Однако, поскольку Германия в обозримом будущем не собиралась делать новых займов, в реальности у США почти не имелось рычагов, позволяющих влиять на ситуацию. Америка могла прекратить поставки важнейших видов сырья. Но всё, что Германия могла потерять в полномасштабной трансатлантической торговой войне, — лишь крупный торговый дефицит[264]. Наилучшая защита Америки от дефолта заключалась в том, чтобы выступить единым фронтом вместе с другими кредиторами Германии — и прежде всего Великобританией. Но как ясно понимали немцы, объявление полного моратория, скорее всего, восстановило бы их кредиторов друг против друга[265]. Голландцы и швейцарцы осенью 1933 г. разрушили единство, пойдя на выгодные двусторонние сделки с Германией. Весной 1934 г. англо-американская солидарность ещё сохранялась. С точки зрения Шахта значение летнего кризиса 1934 г. состояло в том, что он расколол англо-американский фронт. Торговая война с Великобританией, несомненно, стала бы катастрофой для Германии, но она имела бы очень тяжёлые последствия и для британцев. Шахт в своём балансировании явно мотивировался отличным пониманием того, что означали для лондонского Сити и для британских экспортёров англо-германские экономические отношения. Как он выразился в августе 1934 г. на совещании с участием представителей Рейхсбанка и Министерства экономики, «В том, что касается Англии, я рискну <…> нам необходимо пройти эту долину». В отношениях с Англией и со швейцарцами он был готов дойти до последней черты[266].

В конечном счёте агрессивная позиция Шахта оправдала себя[267]. С тем чтобы избежать принудительного клиринга, немцы согласились возобновить обслуживание наиболее болезненных из всех германских долгов — тех, что были взяты в рамках планов Дауэса и Янга. В свою очередь, британцы позволили втянуть себя в двустороннее коммерческое соглашение, нашедшее выражение в форме англо-германского соглашения о платежах от 1 ноября 1934 г. Примечательно то, что Английский банк даже выдал Шахту заём, позволивший Германии решить неприятную проблему невыплаченных торговых кредитов[268]. Не может быть никаких сомнений в стратегическом значении англо-германского соглашения. Оно не только раскололо англо-американский фронт и привело к стабилизации отношений с важнейшим торговым партнёром Германии, но и давало выход из тупика, к которому привели предыдущие клиринговые соглашения Германии с её западноевропейскими соседями[269]. В отличие от более ранних клиринговых сделок с голландцами и швейцарцами, Англо-германское соглашение о платежах гарантировало Германии получение значительного количества «свободной иностранной валюты» для использования за пределами стерлинговой зоны. 55% германской выручки в фунтах стерлингов резервировалось для неограниченного импорта британских товаров в Германию. Ещё 10% предназначались для обслуживания германских кратко- и долгосрочных обязательств перед британскими кредиторами. Остаток можно было использовать за пределами стерлинговой зоны (по крайней мере теоретически).

После того как единый фронт кредиторов был разрушен, у Шахта оказались развязаны руки для того, чтобы завершить процесс отцепления германской экономики от