меня отстранённо наблюдал за ней. Две жизни в одной голове.

Я спрятал нож обратно и собрался было лечь, когда услышал голоса — громкие, нарочито развязные.

— … не слушай ты его, Кузьма! Иван Васильевич — мастер с именем, а ты кто? Деревенский самоучка!

Я поднял голову.

У дальней стены, возле того самого парня с деревяшкой, стояли трое. Я их сразу узнал — боярчики с причала. Высокий русоволосый в бархатном кафтане. Рядом — приземистый, широкоплечий. Третий — тощий, с длинным носом.

Парень, которого они окружили — Кузьма — сидел на корточках и прижимал к груди деревянное колесо с лопастями, торчащими под странным углом.

— Дай сюда, Кузьма, — говорил русоволосый. — Хорошая игрушка. Вечером будет с чем у костра поиграться. Жарко гореть будет!

Кузьма сжал колесо крепче:

— Не дам. Это не игрушка. Я три года её делал.

— Три года палки строгал! — Тощий присвистнул насмешливо.

Широкоплечий — Данила — шагнул ближе:

— Не упрямься, механик. — Он выговорил услышанное от кого-то слово с нарочитой язвительностью. — Мы по-хорошему просим. А то ведь можно и не по-хорошему. Здесь тесно, ночью всякое бывает — упал с нар, ушибся…

Угроза была открытой. Кузьма побледнел, но колесо не отдал.

Я сидел на нарах и наблюдал.

«Классическая дедовщина, — констатировал Глеб внутри меня. — Сильные давят на слабых. Вопрос: моё ли это дело?»

Но память Мирона подсказывала другое. Мирон помнил, как Касьян и его дружки точно так же прижимали его у сарая. Помнил страх. Помнил, как никто не заступился.

«Моё дело, — решил я и встал с нар. — Потому что если я промолчу сейчас, завтра они придут ко мне. А ещё потому, что этот Кузьма — механик. А мне нужен механик».

Я подошёл ближе — не спеша, не агрессивно. Просто встал в двух шагах от них, скрестив руки на груди.

Русоволосый обернулся, оглядел меня брезгливо:

— Ты кто такой, смерд?

— Осторожнее, — сказал я спокойно, кивнув на колесо. — На его колесе — деготь.

Русоволосый моргнул:

— Какой ещё деготь?

Я посмотрел на него так, как смотрел на клиентов в офисе, когда они задавали глупые вопросы:

— Деревянное колесо с лопастями. Оно для воды делалось — видишь, обод мокрый? Чтобы дерево не гнило в воде, его мажут дегтём. Горячим. Въедается в волокна намертво. — Я сделал паузу, глядя на его бархатный кафтан. — Если ты сейчас схватишь это колесо голыми руками, деготь размажется по твоим пальцам. Потом ты случайно проведёшь рукой по кафтану. Деготь не отмывается.

Русоволосый инстинктивно отдёрнул руку.

Я продолжил:

— Дьяк сказал — завтра на рассвете Смотр перед Главным Мастером. Все должны явиться в чистой одежде. Кто выйдет в грязном — вылетит. — Я кивнул на кафтан. — Этот бархат стоит, наверное, рублей двадцать. Батюшка твой заплатил за него хорошие деньги. Вопрос: ты хочешь объяснять ему, почему вернулся домой в первую же неделю?

Тишина.

Данила нахмурился:

— Ты кто вообще такой, чтобы нам указывать?

— Никто, — ответил я честно. — Мне плевать, кто вы. Но если вы сейчас устроите здесь драку, то завтра наставники найдут виноватых. И спросят: «Кто начал?» Свидетелей здесь человек двадцать. — Я обвёл взглядом палату. — Как думаешь, кого они назовут? Троих боярских сынков в дорогих кафтанах или деревенского бедняка?

Русоволосый стиснул зубы. Лицо его покраснело — не от стыда, а от ярости. Он понял, что я прав. Что они загнаны в угол не силой, а логикой.

— Ты умный, да? — процедил он. — Любишь языком чесать?

— Люблю думать головой, — ответил я. — Попробуй как-нибудь. Полезная привычка.

Данила сделал шаг ко мне — угрожающе, сжав кулаки. Я не отступил. Просто смотрел ему в глаза спокойно, без вызова, но и без страха. Я был на голову ниже его и вдвое худее. Но я был взрослым мужиком в теле подростка, а он — избалованным мальчишкой.

— Данила, — окликнул его русоволосый. — Оставь. Не стоит он того.

Данила ещё секунду смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и отступил.

Трое развернулись и пошли к выходу. У двери русоволосый обернулся:

— Запомним тебя, смерд. Школа большая. Всякое случается.

— Запоминайте, — ответил я равнодушно. — Только без дёгтя, пожалуйста.

Дверь хлопнула за ними.

Я повернулся к окружающим.

Полпалаты смотрели на меня. Один из парней — купеческий сын — негромко присвистнул:

— Ловко. Без драки — и они ушли.

Другой, постарше, со шрамом на щеке, покачал головой:

— Глупо. Теперь они тебя запомнят. А у них — отцы в Думе.

Я пожал плечами:

— Драться с ними — глупее. Синяк заживёт. А память о том, что тебя побил «смерд» — останется.

Я посмотрел на Кузьму. Тот всё ещё сидел на корточках, прижимая колесо к груди. Смотрел на меня снизу вверх — с недоверием, с осторожностью. Лицо худое, скулы выпирают. Руки в мозолях. Глаза умные, настороженные.

«В офисе я бы просто пожаловался HR, — подумал я. — Здесь HR нет. Здесь — или бей первым, или будь умнее. Они меня запомнили. Хорошо. Пусть запомнят как того, кто не даёт повода для жалоб наверх, но всегда найдёт формальную причину их уничтожить».

— Зачем помог? — спросил Кузьма тихо. — Все здесь или бьют, или хотят что-то взамен.

Я присел на корточки рядом с ним:

— Потому что мне нужен механик. Умный. Которого здесь считают дураком.

Кузьма усмехнулся — горько:

— Тогда ты нашёл. Только я никому не нужен. У меня нет денег, связей, имени. Даже отца нет — умер три года назад. Меня дразнят Механиком, а я даже толком не знаю, что это значит.

— Это значит, что ты мастер. Ты можешь создавать устройства — их называют механизмы. У тебя есть руки, которые могут делать то, чего не могут другие, — сказал я, глядя на колесо. — Этого достаточно.

Кузьма моргнул, словно не ожидал такого ответа. Потом медленно протянул мне колесо:

— Хочешь посмотреть?

Я взял его осторожно.

Колесо было лёгким, но крепким. Дерево гладко отполировано. Обод идеально круглый. Лопасти стояли не перпендикулярно, а под углом — градусов тридцать. Словно их нарочно скосили.

— Зачем криво прибил? — спросил я. — Ошибка?

Кузьма оживился:

— Да не ошибка! Я три года образцы ломал, пока дошёл. Смотрел, как рыба