— Похвально! — одобрил я. — Сосредоточишься на рекламе? Или на туризме?

Она посмотрела на меня со снисходительной улыбкой.

— Агентство недвижимости открывать буду!

Я с удивлением посмотрел на нее.

— Думаешь, это безопаснее, чем быть моделью?

— Давай уедем! — вдруг сказала она. — Вот завтра возьмем и уедем, все бросим. Вдвоем уедем, далеко. В Бразилию, например.

— Понятно. Сериалов насмотрелась…

— Нет, не насмотрелась, — безразлично ответила она. — Пару серий посмотрела и бросила, потому что не могу смотреть, зло берет. Там люди улыбаются.

— Это в каком смысле?

— В том самом. Даже бедняки, рыбаки всякие, крестьяне… Улыбаются. И не потому что так полагается, а просто, от радости. Им там жить легче! У нас ты часто видишь, чтобы люди улыбались?

— Молодежь, — не думая ответил я. — Молодые всегда улыбаются от избытка здоровья и энергии.

— Я в своей турфирме девочкам доплачиваю, чтобы клиентам улыбались, — сказала она с каким-то ожесточением. — И все равно не помогает. А там без всяких денег…

— Климат такой, — улыбнулся я.

— Климат… — повторила она. — Не хочешь, значит, уехать отсюда?

— Не могу. Но ты, если хочешь, уезжай. Может так действительно лучше…

Она немного помолчала, а потом решительно тряхнула головой.

— Забудь, проехали.

А на меня вдруг нахлынула волна жалости. Стало жаль всех. Жанну с ее наивной мечтой о земле обетованной с молочными реками и кисельными берегами. Бандитов, с которыми я недавно встречался и которые будут убиты в ближайшие год-два. Обычных людей, от которых, как всегда, ничего не зависит, попавших в жернова истории — кого-то перемололо, кто-то проскочил. Сильвера, который сгорит вместе со своим «Мерседесом». Бориса Абрамовича, который потеряет влияние, деньги и повесится в ванной…

Я обнял ее, а она прижалась ко мне. Обнявшись, мы стояли на Арбате, а где-то рядом саксофонист играл какую-то грустную импровизацию, и от этого было хорошо и странно.

— Я не могу все исправить! — сказал я с отчаянием. — Понимаешь? Я не могу исправить все! Я не знаю, как нужно! Что мне делать?

А она сказала:

— Никто не знает, что делать и как нужно. Все будет хорошо.

— Нет, — упрямо ответил я. — Все будет очень плохо.

А она сказала:

— Ты справишься.

— Очень странное чувство, — медленно проговорил я. — Как будто ощущаешь, как крутятся шестеренки, которые управляют всеми судьбами.

— Я тоже такое чувствую, — очень серьезно сказала она. — Просто я бы не сумела так объяснить, но вот, ты сказал и все в точку.

— Мне почему-то очень страшно, — пожаловался я и добавил: — Давай дадим денег саксофонисту. Уже столько времени, а он все играет, домой не идет…

— Дома дети… — подхватила она. — И жена. Все ждут, что сейчас придет папа, принесет чего-нибудь вкусного… «Сникерс» принесет! А он не заработал сегодня ничего, и домой уже пора идти, но, видишь, не уходит, все надеется. Уже и никакой надежды нет, а он надеется! Он, наверное, в какой-нибудь школе музыкальной работает, а там же не платят сейчас… А на Арбате так просто не встанешь, нужно договариваться за место и с милицией, и с пацанами… Вот он договорился, заплатил — для него это тоже… ведь унизительно же? После консерватории с какими-то хмырями договариваться? Ты прав, пойдем, дадим ему денег!

— Пойдем! — решительно сказал я, и мы пошли туда, откуда доносилась грустная импровизация.

— Только я тоже ему дам что-нибудь, от себя! Понимаешь? Нужно, чтобы и от меня тоже!

— Понимаю, конечно.

Саксофонист стоял под фонарем и играл. Кажется, он самозабвенно отдался игре, не замечая происходящего вокруг, забыв о времени и вообще обо всем на свете. Это был мужчина слегка за сорок, в потертой джинсовой куртке, джинсовых штанах и лакированных туфлях — наверное, бывшие концертные, а теперь — единственные приличные…

— Давай деньги! — скомандовала она.

Я не глядя вытащил из барсетки какие-то купюры и протянул ей. Она тоже порылась в сумке и тоже вытащила деньги.

— Ты стой. Я сама. Лучше, если я.

Я кивнул. Она подошла к саксофонисту и осторожно положила деньги в футляр. И показала ему большой палец — отлично, мол, играешь! И только тогда он заметил нас — сначала Жанну, а потом меня, и уже после — увидел деньги в футляре. Когда он увидел деньги, то сразу как-то смешался, покраснел — даже в потемках было видно, что покраснел. И поклонился слегка — неловко и принужденно, но играть не бросил, грустная импровизация звучала, наполняя весенний московский воздух чем-то волшебным.

Жанна потянула меня за руку.

— А теперь пошли. Мы все сделали правильно и нужно уходить.

— Почему нужно? — не понял я.

— Потому что ты не понимаешь… — она посмотрела на меня сердито. — А у меня, между прочим, бабка по материнской линии ведьмой была. И я ничего, конечно, из этого не знаю и не умею, но иногда чувствую.

— И сейчас был такой момент? — спросил я.

— Был, — кивнула она. — И хватит об этом.

— А у нас с партнерами свой благотворительный фонд, — невпопад сказал я.

Она пренебрежительно хмыкнула.

— Кто бы сомневался.

— А чего так? — спросил я озадаченно.

Она категорически помотала головой.

— Не хочу об этом говорить. Поехали!

И мы пошли к машине. Я рассказывал ей о том, какими нервными выдались последние несколько дней. Она слушала. Это бы ее талант — слушать.

Я снова в родном городе. На этот раз — в качестве помощника депутата, Валерик тоже приехал — встретиться с избирателями и решить некоторые вопросы. Дела идут с переменным успехом, приватизированные предприятия показывают стабильный убыток. И вопрос даже не в менеджменте — инфляция жрет оборотные средства, у предприятий нет денег, растет объем бартерных операций и в результате все должны всем. Получается патовая ситуация — мы приватизировали действительно ценные активы, но зарабатывать на них прямо сейчас не можем.

Но кое-что удалось. Через партнеров Валерика по фракции мы пробили квоту на экспорт удобрений, которыми были завалены склады химкомбината. А квота на экспорт — это дополнительная валюта, которая очень нужна.

Я в банке, в своем кабинете. На столе куча бумаг, которую нужно разобрать немедленно. Вот проект о слиянии трех транспортных компаний в