срок потребовал поправки. Календарные сорок дней могли закончиться в праздник, присутственные — растянуться почти на два месяца. Решили считать календарные: если последний день неприсутственный, докладывать в ближайший рабочий, неотложные меры принимать сразу.

Кондырев указал на другую прореху: одно повеление может затронуть несколько ведомств. Один исполнитель не властен над чужими чиновниками, трое отвечают каждый за своё — и никто за целое. Назначили одного главного и обязали его в трёхдневный срок сообщать, каких полномочий недостаёт.

— Прямой доклад вашему величеству скоро станет способом обходить начальство, — сказал Бельский. — Через месяц вы получите тысячу страниц о переставленных столах и личных обидах.

Поэтому ограничили форму: одна страница с номером повеления, сроком, точным препятствием и решением, которое требуется от государя. Всё постороннее возвращалось обычным путём.

Последним заговорил Мышецкий:

— Жалобщика не обязательно переводить. Его просто не представят к следующему чину или отдадут ему худшие дела.

— Тогда все перемещения и отказы в представлении в течение полугода объяснять письменно и хранить рядом с докладом.

— Это его не защитит.

— Нет. Но обидчику придётся оставить подпись.

К полудню пять коротких пунктов заняли две страницы. Красоты в них не осталось, зато они уже учитывали праздники, враждующие ведомства и людей, способных мстить, не нарушая правил.

— Пётр Львович Кондырев остаётся при отделении. Взысканий не будет: старый порядок вы вели безупречно, и в этом как раз заключалась беда. С первого января так же точно будете вести новый. Сроки, исполнители и препятствия — всё должно оставаться в журналах.

Кондырев поклонился. Лицо у него было такое, будто он ждал совсем другого и не сразу поверил.

— Никанор Ильич Бельский остаётся директором департамента. И отвечает по бузулукскому делу лично, головой, с сего часа. Копия с места придёт ко мне четырнадцатого. Если в ней будет хоть одна проданная лошадь — отвечать будете вы, а не порядок.

Бельский посмотрел на меня.

— Благодарю, ваше величество.

— За что?

— За то, что мне есть чем отвечать.

Они вышли.

Я велел подать телеграфный бланк и послал в Самару прямо, через голову всех: взыскание приостановить немедленно, торги отменить, о получении донести в тот же день. Ответ пришёл через четыре часа. Торги были отменены девятого; одиннадцать лошадей остались во дворах.

Первое моё повеление дошло до места на восемнадцатый день, и дошло оно не по каналу, а потому, что я его протащил руками.

Канал сделал другое, и без него не было бы ничего. Он положил мне на стол серую бумагу с двумя кляксами на девятый день. По заведённому порядку я узнал бы про эти одиннадцать лошадей к весне — из донесения, в котором было бы сказано, что мера встречена с полным сочувствием.

Через неделю я узнал, что мои фельдъегерские пакеты получили в исходящем журнале отдельную рубрику: «Запросы, следующие помимо ведомств». Самих вопросов там не было, зато стояли даты, номера и губернии. Копии журнала ежедневно рассылались по установленному кругу, в том числе в Министерство внутренних дел.

Я хотел прекратить рассылку, но для этого пришлось бы письменно объяснить каждому ведомству, почему оно больше не должно видеть эту рубрику. Такое распоряжение выдало бы тайну вернее самого журнала. Я оставил всё как есть: содержание запросов оставалось неизвестным, направление видел всякий, кому полагалась копия.

* * *

О том, что было вечером третьего декабря, я узнал не сразу и не от участников.

У Дурново собрались директора департаментов — не одного, всех. Совещание было не тайное: его записали в журнал и обозначили как совещание о порядке исполнения высочайших повелений.

И решили они вещь, до которой я тогда не додумался.

Они не постановили не исполнять. Напротив: постановили исполнять точно и дословно, вплоть до буквы, не восполняя пропущенного и не толкуя неясного, — то есть ровно то, за что я в тот день похвалил Мышецкого.

А вторым пунктом положили: всякое отступление государя от установленного порядка отмечать особо, с числом и обстоятельствами, и хранить эти отметки в отдельном производстве — «в ограждение ответственности господ министров».

Первым в это производство лёг рапорт со станции.

Вторым — распоряжение о новом порядке исполнения от третьего декабря, с приложением подлинных пяти пунктов.

А через день пришло письмо, которого я не ждал вовсе.

Константин Петрович Победоносцев не был ни на совещании, ни рядом с ним: обер-прокурор Синода к министерским порядкам отношения не имеет. Он просто прислал две страницы, и в них не было ни единого слова против.

Он поздравлял. Он писал, что твёрдость в исполнении есть первое условие всякого управления и что покойный государь держался того же. Дальше — что порядок, требующий от каждого чина личного имени и личного ответа, есть порядок благой, ибо возвращает делу совесть, утраченную в общем производстве.

И только в самом конце, отдельным абзацем, стояло вот что.

«Дозволю себе единственное замечание, государь. Всякое установление держится не тем, что оно исполняется, а тем, что оно старо. Новое исполняется охотнее, но и ломается легче: за него никто не умрёт, потому что никто с ним не вырос. Ваше величество ныне научили тысячу человек, что порядок можно переменить в один день. Они это запомнят — и не только тогда, когда переменять будете вы».

Я прочёл это дважды и убрал в ящик.

На следующее утро Бельский принёс копию вчерашнего журнала. В правом верхнем углу стоял новый номер дела, которого накануне ещё не существовало. Под номером аккуратной рукой было выведено: «Об отступлениях от установленного порядка исполнения высочайших повелений».

— Это что?

— Особое производство, ваше величество. Во исполнение решения директоров. Для ограждения ответственности.

К журналу были подшиты два листа. Первый — рапорт со станции. Второй — мои пять пунктов, которыми я вчера сломал цепочку неисполнения.

— Следующий лист чей будет?

Бельский посмотрел на пустую третью скобу.

— Того, кто первым исполнит новое распоряжение не так, как предписывал старый порядок.

Я велел принести мою тетрадь повелений и раскрыл её рядом с казённым делом.

— Тогда на каждую вашу отметку будет моя. Здесь: какое отступление сделано, почему, кто разрешил и что получилось. Если производство собирает нарушения, тетрадь будет собирать цену соблюдения старого порядка.

Бельский взял карандаш и вписал против второй строки: «Одиннадцать лошадей оставлены владельцам; торги отменены девятого декабря».

В казённом деле это было отступление. В моей тетради — результат. Обе записи относились к одной бумаге и ни одна не была ложью.

Я вернул ему