пальцы едва касаются волос, путаются в прядях, осторожно распутывают колтуны. Я не открываю глаза, просто лежу, прислушиваясь к себе. Тело ломит, в висках пульсирует, но где-то глубоко внутри разлито странное спокойствие. И тепло. Много тепла.

— Вика? — шёпот, от которого по коже бегут мурашки. — Ты меня слышишь?

Я с трудом разлепляю веки. Наэль сидит рядом на кровати, в той же одежде, что и в зале. Волосы растрёпаны, под глазами тени, на лице — такое выражение... я никогда не видела его таким. Будто он сам только что пережил ад и выбрался оттуда с последней надеждой.

— Привет, — хриплю я.

Он выдыхает. Так шумно, будто всё это время не дышал.

— Привет, — его голос срывается. Он тянется ко мне, но останавливается в сантиметре, будто боится прикоснуться. — Как ты себя чувствуешь?

Я приподнимаюсь на локтях, и только сейчас замечаю, что на мне — его футболка. Большая, мягкая, пахнет им. Под ней ничего нет.

— Где моя одежда?

— Я снял. — Он говорит это без тени улыбки, серьёзно, почти виновато. — Ты была вся мокрая, я подумал, так тебе будет удобнее. Прости, если... я не должен был...

Он замолкает и отводит взгляд.

Я смотрю на него и не узнаю. Где тот самоуверенный мужчина, который врывался в мою квартиру? Сейчас передо мной сидит человек, раздавленный чувством вины.

— Наэль. — Я касаюсь его руки. Он вздрагивает. — Что случилось на ринге?

Он снова смотрит на меня, и в его глазах — такая боль, что у меня сжимается сердце.

— Ты потеряла сознание. Я держал тебя, не мог отпустить. Ты просто... обмякла в моих руках, и я... — Он сглатывает, кадык дёргается. — Я думал, ты умерла. Я думал, я убил тебя.

— Что? — я сажусь резче, голова кружится, но я не обращаю внимания. — Наэль, я потеряла сознание не из-за тебя. Последние дни я совсем ничего не ела. И о сне забыла. Я просто...

— Я думал, это я тебя задушил. — Он перебивает. — Боже, я никогда так не боялся. Никогда в жизни. Я держал тебя на руках, а ты не открывала глаза, и я понял...

Он замолкает, трёт лицо ладонями.

— Что ты понял? — тихо спрашиваю я.

— Что я никогда не смогу причинить тебе боль. — Его голос глухой, сдавленный. — Никакую. Даже ту, которую раньше считал частью себя. Я смотрел на тебя без сознания и думал: это я виноват. Я довёл тебя до этого. И если ты не очнёшься, я...

Он не договаривает, но я и так понимаю.

— Наэль. — Я беру его лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. — Я здесь. Я в порядке. Это не твоя вина.

— Моя. — Он почти рычит. — Я заключил это дурацкое пари, я соврал тебе, я ворвался в твою жизнь и перевернул всё вверх дном. А потом, когда ты пришла в зал злая, я не оставил тебя в покое. Я продолжил давить. И ты сломалась. У меня на руках. Я просто… Чудовище.

Слёзы — его слёзы — катятся по щекам, и я чувствую, как мои глаза тоже начинают щипать.

— Я никогда не плакал, — шепчет он. — Никогда.

Я притягиваю его к себе, обнимаю, прижимаю его голову к своей груди. Он всхлипывает — тихо, сдавленно, будто стыдится этих звуков. Я глажу его по голове, по широкой спине, и чувствую, как он постепенно успокаивается.

— Всё хорошо, — шепчу я, зарываясь носом в его волосы. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Он поднимает голову, смотрит на меня красными глазами.

— Пока ты спала, я убрал комнату.

— Какую комнату?

— Игровую. — Он горько усмехается. — Ту самую, которую ты ненавидишь. Я убрал оттуда всё.

Глава 62

Я застываю.

— Зачем?

— Затем. — Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Когда ты была без сознания, я смотрел на тебя и думал: как я вообще мог хотеть подчинить тебя? Как мог думать, что мне нужно тебя контролировать, связывать, наказывать? Ты — самое ценное, что у меня есть. И я чуть не потерял тебя из-за своего развращенного мышления.

— Наэль...

— Подожди, Вик. Я хочу, чтобы ты знала. — Он перебивает, хватая мои руки. — Я никогда — слышишь? — никогда больше не буду с тобой таким. Никакой жёсткости. Никакой боли. Я не могу причинять тебе боль. Даже мысль об этом теперь вызывает у меня отвращение к самому себе.

Я смотрю на него и вижу — он говорит серьёзно. Абсолютно серьёзно.

— Ты убрал всю комнату? — переспрашиваю я.

— Да. Хочешь посмотреть?

Я думаю всего секунду. Киваю.

Он помогает мне встать, накидывает на плечи халат — свой, огромный, в котором я тону. Мы идём по коридору к той самой чёрной двери.

Он открывает её, и я захожу внутрь.

Комната правда изменилась. Совсем. Вместо стеллажей с игрушками — пустые полки. Вместо плёток на крючках — гладкая стена. Кровать с ремнями стоит, но ремни сняты — осталось только деревянное изголовье. На тумбочке — несколько свечей в подсвечниках. В углу — кресло, но без наручников на подлокотниках.

— Я всё выбросил, — говорит он за моей спиной. — Кроме свечей. Подумал, может, пригодятся. Для настроения.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит в дверях, прислонившись к косяку плечом, и смотрит на меня с такой надеждой в глазах, что у меня сердце разрывается.

— Ты правда это сделал? — тихо спрашиваю я, не веря глазам. — Ради меня?

— Ради нас. — Он поправляет. — Я хочу, чтобы у нас было будущее, Вика. Но не такое, где я буду бояться причинить тебе боль. И не такое, где ты будешь бояться меня.

Я подхожу к нему, беру за руку и веду обратно в спальню.

Мы возвращаемся в его комнату, и я чувствую, как напряжение между нами снова нарастает — но теперь это другое. Не то, от которого хочется сбежать. То, от которого хочется упасть в его объятия и не отпускать.

Наэль закрывает дверь и смотрит на меня. В его глазах — всё та же нежность, но теперь к ней примешивается что-то ещё. То самое, что я видела в машине в нашу первую ночь. То, от чего у меня подкашиваются колени.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашивает он тихо. — После всего, что случилось... мы можем просто лечь спать.

Вместо ответа я подхожу к нему вплотную и прижимаюсь губами к его губам. Он стонет — коротко, удивлённо — и отвечает. Его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе. Я чувствую, как сильно он хочет меня — это невозможно