потолки. Эта городская хворь. Она въедается в кости. Молодёжь уже и не помнит, каково это, ходить босиком по росе.

Он протянул ей птичку, которую только что закончил вырезать. Фигурка была удивительно живой, казалось, она вот-вот вспорхнёт с его ладони.

— Возьми. Пусть она напоминает тебе о небе и о крыльях, которые у нас ещё остались. Пусть даже мы и забыли, как летать.

Цин-Цин осторожно взяла птичку. Гладкое, тёплое дерево приятно легло в ладонь.

— Спасибо, — тихо прошептала она. — Сколько я вам должна?

— Мудрость не продаётся, а за доброту не берут денег, — ответил старик и снова взялся за новый брусок дерева. — Просто помни, будущая королева, что даже самое могучее дерево начинается с маленького семени. А самый дремучий лес можно возродить, если посадить хотя бы один саженец.

Слова старого эльфа запали ей в самую душу. Это было первое искреннее слово, которое она услышала за долгое время. Девушка крепче сжала в руке деревянную птичку и кивнула ему в знак благодарности.

Но чем дольше царевна смотрела на этот муравейник, тем больше её охватывало чувство неудовлетворённости, какого-то уныния. Взгляд невольно задержался на виселице, что чернела уродливым силуэтом на краю площади. На перекладине, медленно раскачиваясь на ветру, висели два тела. Один был гномом, другой, эльфом. Табличка, прибитая к столбу, гласила, что оба казнены за воровство и разбой. В их широко открытых, выпученных глазах застыла немая смесь ужаса и безнадёжности, а почерневшие от солнца и времени лица облепило жужжащее облако зелёных мух. Зрелище было омерзительным и унизительным не только для мёртвых, но и для живых, вынужденных проходить мимо каждый день.

— Капитан, — тихо позвала Цин-Цин, не отрывая взгляда от повешенных.

Голос её был холоден, как сталь. Старший стражник, широкоплечий эльф с суровым лицом, шагнул вперёд.

— Ваше высочество?

— Почему они всё ещё здесь? Казнь, как я понимаю, свершилась не сегодня.

— Так приказано, ваше высочество, — ровным голосом ответил капитан. — Тела оставляют на три дня для устрашения прочих воров и смутьянов. Это закон, установленный королевским советом.

— Закон? — медленно повернула к нему голову Цин-Цин.

В глазах плескался гнев.

— Называть это варварство законом? Мы выставляем напоказ смерть, как лавочник выставляет свой товар. Мы приучаем наших детей к виду разлагающихся трупов. Это не устрашение, капитан. Это признак нашей собственной дикости.

Капитан молчал, лишь плотнее сжал челюсти. Он был солдатом и исполнял приказы.

— Когда я взойду на трон, — продолжила Цин-Цин, снова отворачиваясь к площади, и её голос обрёл твёрдость металла, — первым моим указом будет перенести все казни и места их свершения за городские стены. Мёртвые заслуживают покоя, а живые, права не видеть этого уродства. Мы эльфы, а не дикари. Пора об этом вспомнить.

Девушка в который раз поморщила свой носик, прикладывая к лицу надушенный платок. Запах на рынке был едким и удушающим. С одной стороны доносились ароматы спелых фруктов и свежих цветов, но их заглушали тяжёлые миазмы пота, прелости и нечистот, что скапливались в грязи под ногами. По булыжникам шмыгали крысы, бесстрашно пробираясь сквозь толпу, словно являлись истинными хозяевами этого места.

— Цин-Цин, Царевна, как заря,

Твои глаза, небес простор,

Сквозь них струится свет огня,

Что согревает тишину и мой взор…

Девушка подняла руку, давая знак замолчать барду, который со своей лютней стоял на телеге. Она не желала слышать песнь в свой адрес. Слишком много их было за последние сто лет. Вот таких позёров, которые сочиняли стихи в её честь.

— Ваше величество… — склонился тот.

— Я ещё не величество, — ответила царевна, отворачиваясь, держа путь вперёд, осматривая вокруг себя происходящее.

Цин-Цин нахмурилась. Сердце сжималось от боли и отвращении при виде всего этого непотребства. Эльфы не должны жить в каменных городах, окружённые грязью. Они, дети леса, созданные для жизни среди деревьев, озёр и природы. Гномы, возможно, находили в этом каменном лабиринте что-то родное, но для эльфов, таких как она, это место, как не крути, было чуждым и враждебным.

Мысли о скорой коронации не приносили спокойствия. Завтра ей предстояло отправиться тропами альвов к озеру, волшебному источнику, который наделял силой всех правителей её рода. Это был священный ритуал, который нельзя было пропустить. Она обязана пойти одна, как и её предки в своё время. Только после этого она могла вступить на трон.

«Чувствую, эта ночь будет тянуться невыносимо долго».

Царевна глубоко вздохнула, оглядывая окружающих. Жители, занятые своими делами, не замечали её внутренней борьбы. Для них она оставалась лишь фигурой, далёкой и недосягаемой. Но в её сердце росло беспокойство. Она чувствовала, что ей предстоит нечто большее, чем просто коронация.

— Возвращаемся, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.

Стражники немедленно подчинились, и процессия двинулась обратно к замку.

Цин-Цин шла по другой дороге, петляя узкими улочками, которые вели через старую часть города. Она двигалась медленно, погружённая в мысли о своей жизни и судьбе. В памяти всплывали образы прошлого: смерть её брата, который оказался предателем, и холодное отчуждение сестры, с которой они почти не общались. Но она была должна… Просто обязана наладить с ней отношения.

Взгляд голубых глаз скользнул по зданиям, выхватывая всё новые и новые подробности. Здесь, как и везде, царствовала грязь. Нечистоты выливались из окон, а жители чуть ли не по колено ходили в жиже, считая это абсолютной нормой.

В одном из дворов она увидела группу эльфийских детей. Они не играли в догонялки среди деревьев, как когда-то она сама со своими друзьями. Нет, они сгрудились вокруг перевёрнутой бочки и с азартом бросали на неё плоские камни. Победителем становился тот, чей камень оставался на бочке. Это была грубая пародия на человеческую игру в кости. Маленькая эльфийка, с волосами цвета соломы, ловко швырнула свой камень и радостно закричала, когда он сбил камень соперника.

Сердце Цин-Цин снова сжалось. В этой незамысловатой, лишённой всякой грации игре она увидела ещё один симптом болезни своего народа. Дети, лишённые леса, придумывали себе городские забавы. Они уже не знали радости от плетения венков или поиска светлячков в сумерках. Их миром были камень, грязь и пыль.

Она невольно вспомнила брата. Именно он восхищался мощью