отцу и Пярни нагружать «Свой остров». Вместе плыли в Виндаву, Яагуп нанимал в порту четырех тачечников, которые и разгружали суда, нашим мужикам на разгрузке оставалось лишь поднимать камни из трюма на палубу. Тачечники получали прилично за сдельную работу — Яагуп сам умел зарабатывать и не скупился другим платить. Складывать камни по мерам уже не требовалось, валили просто в кучу, потому что еще с весны при первом рейсе на груженых судах краской была сделана отметина, которая показывала покупщикам, что обмана с грузом нет.

В разгар сенокоса — женщины были как раз на лугу в Хейналайу — «Кукушка» и «Свой остров» встали на якорь в Пааделайдской бухте. Я был дома один, в Хейналайу меня из-за ног все же не взяли, и теперь компании у меня хватало, потому что суда не спешили загружаться камнями. Оказывается, во многих городах Латвии рабочие объявили забастовку, требуют восьмичасового рабочего дня, большей зарплаты и республики, и крестьяне поднялись на помещиков и взяли господ прямо-таки в клещи. Нашим мужикам пришлось покрутиться, чтобы избавиться в Либаве от камней. Тачечники на работу не вышли, пусть бы даже вместо камней надо было перевозить золотые слитки. Пришлось мужикам по старинке брать в руки тачки. Чуть было не получили по шее — штрейкбрехеры. Кое-как по ночам тайком разгрузились и так же полутайно ранним утром отчалили.

Когда полтора года назад в десяти или более того тысячах верст от Пааделайда к восходу солнца началась война, нас она тут, на западных границах, почти не коснулась, разве что в Риге, Либаве и Виндаве чувствительно поднялась на камень цена. Когда царских генералов побили, Яагуп посмеивался — поделом! Гордыня всегда дерет нос перед своим концом. И чем больше обессилевала царская власть, тем больше убывала и власть царских прислужников, местных кордонщиков, баронов, пасторов и попов. Кордонщики здорово поджали хвосты. Да и баронская спесь немного спала; когда отец и дедушка Аабрам пришли в очередной раз в мызу по делам выкупа Пааделайда, барон Маак провел их через парадную к себе в кабинет и уже в открытую не отказал — дескать, ему надо посоветоваться в городе со своим адвокатом.

— Нет, Маак не продаст! — решил Яагуп. — Хитрая лиса, хочет выиграть время, спутать следы. Продал бы, если бы верил русскому царю, но Маак верит в немецкого императора, а у того крепко вожжи в руках. Маак радуется, что япошки помолотили русского Николая, и ждет, когда сюда дойдет власть Вильгельма.

Если другие мужики не решались показываться в Либаве и Риге, Яагуп с Гаабрелем взялись вновь шнырять на «Кукушке» между сааремааскими рифами и латышскими портами. Была забастовка в Либаве, они везли камни в Ригу, бастовали в Риге, Яагуп и Гаабрель направлялись в Виндаву. Наряду с забастовками и поджогами мыз потихоньку и работали, потому как долго ли будешь бастовать на голодный желудок. «Кукушка» приносила пааделайдцам вести о делах на свете. Конечно, пааделайдцы и сами читали газеты и приложения, но разве им всегда можно верить, мало что понапишут. Одно казалось все же истинно — и по газетам, и по рассказам Яагупа — то, что между Россией и Японией заключили мир. Японии это, может, и принесло покой, но вся Россия, особенно ее большие города, была полна тревоги. На Пааделайде только и ждали новостей, которые приносили газеты и «Кукушка». Наведывались в деревню и в Панкранна, чтобы услышать, что там деется на свете. Из Таллина в Лахтевахе вернулся местный плотник со страшной вестью: на Новом рынке в Таллине с ходу убили почти пятьдесят человек — солдатам было приказано дать несколько залпов по демонстрантам — как траву покосили. А на следующий день непонятное сообщение: царь даровал Манифест. Свобода собраний, свобода посылать своих народных депутатов царю в советники и еще сто таких же свобод, половина из них даже с иностранными названиями, как и сам Манифест. Как свести эти два события — расстрел на Новом рынке и последовавший за ним Манифест, — осталось для Пааделайда загадкой. Яагуп, у которого была привычка надо всем смеяться, сказал, что тот, кто хочет понять, что такое Манифест, пусть прочтет в школьной хрестоматии серенаду, которую волк поет козе:

Идем, идем со мною, козочка,

сошью тебе я башмачки,

красно-красны каблучки,

шелком шиты ремешки.

Можно прочитать и слова птички, которыми она предостерегает козочку:

Ты не слушай злого волка,

в его лапах жить недолго.

Своя шкура — башмачки,

свои жилы — ремешки шелковые...

Манифест — это и есть та самая волчья любовная песенка. Вечером палят винтовки, а наутро — Манифест, может и наоборот случиться: вечером — серенада, а утром стреляют винтовки.

На этот раз отец и впрямь рассердился на Яагупа. Как смеет Яагуп, молодой парень, который едва из скорлупы вылупился, так издеваться над царским словом! Чего ему не хватает! Другое дело, если бы его забрили в солдаты или он оказался инвалидом войны! Но даже инвалиды не смеются так над царским словом, как он, здоровый, молодой мужик!

Когда Манифест напечатали в газетах, отец основательно изучил его и созвал в школу пааделайдцев. Провели собрание и решили, что теперь Маак должен отдать им Пааделайд, и не смеет требовать за него никакой цены, это должно свершиться безвозмездно. Выбрали посланцев, которые должны были сообщить барону решение собрания. Отца, дедушку Аабрама и еще четырех мужиков, которые, как только Маак объявится в мызе, все передадут. Но Маак больше в Лахтевахе не показывался, а управляющий, которому мужики выложили свое требование, только руками развел. Ему было велено выкопать картофель на мызных полях, вспахать жнивье и выплатить батракам жалованье. Выслушивать требование пааделайдцев и здешних арендаторов — дело самого господина.

Тогда мужики решили по очереди дежурить в мызе, чтобы, как только объявится Маак, сунуть ему под нос решение собрания. Но барон не появился. Поговаривали, что он со всем семейством отправился в Ригу, а оттуда и вовсе укатил в Германию. Единственное, что наши мужики, дожидаясь барона, принесли из мызы, так это две песенки. Одну из них я помню до сих пор:

Отречемся от старого мира!

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам не нужно златого кумира!

Ненавистен нам царский чертог!

И тут однажды в Панкранна вернулся старый Элиас.

Годы в Пскове его не изменили.